Автобус

День начинался как обычно. На остановке суета.
Спешивший люд вокруг привычно, страж для порядка у поста.
Дорогой для себя знакомой рулил шофер не первый раз.
Автобус им в тот час ведомый, грузил в себя людской балласт.
Был распорядок для машины и в нем в теченье всего дня,
терпеть нагрузку должны шины, чтоб в парк вернуться погодя.
Среди других машин автобус не выделялся новизной
и неприметен был особо средь тачек с явной крутизной.
Удобств в нем тоже было мало, сидений кучность в два ряда
едва счастливчикам хватало, коль не успел, стоять тогда.
В тот день маршрутом у вокзала, автобус был в столь нужный час.
Топа стремясь к нему бежала, чтоб штурмом взять в который раз.
Дверь распахнул автобус смело: добро пожаловать в салон.
В порог воткнулся вдруг умело костыль, с которым был и он.
Преградой стала для прохода людской толпе в тот самый миг
коляска, что для обихода того, кто маской спрятал лик.
От камуфляжа пассажира в салон повеяло войной,
подмоги ждал из вне от мира, что колготился за спиной.
Пустой штанины край загнутый напоминал где быть ноге.
Протез другой ноги обутой, помощник был что при ходьбе.
Поднять в салон коляску надо, взывал молебно инвалид.
В глазах признанье и досада, своей беспомощности стыд.
Листок дрожащею рукою он поднял вверх над головой.
На нем корявою строкою призыв: "Спасибо, мне б домой."
Толпа нервозно зажужжала: "Коляска в двери не пройдет!
Дай нам в салон пройти сначала, ты не задерживай народ!"
Костыль сурово пол шкарябнул. Протеза стук давал понять:
тот, в камуфляже, хоть и слабый, но не намерен уступать.
В салоне тоже суматоха, всем надо ехать поскорей.
Кричать вдруг начала бабеха: "Уйди ты дядька от дверей!"
Сознанье будто помутилось, мир словно рухнул за спиной,
и все по новой вдруг случилось наедине он вновь с войной.
Он вновь в прорыве ад штурмует, горит вокруг вселенский мир.
Враг не сдается, атакует, питает кровью смерти пир.
Горит в огне, попал в засаду, в сырой подвал укрыться смог.
Плечо друзей ему в награду, тех кто принес туда, помог.
Там умирали очередно, от ран звенела боль во тьме.
В глазах осколок инородно свербел: не выжить и тебе.
В ногах гвоздями били пули, взрывая мозга забытье:
ты еще жив, тебя вернули, хоть и в подвал, но все ж житье.
С рук обгоревших слезла кожа, бинтов промокших след алел.
Я не живой уже быть может, так думать он порой хотел.
И лишь когда касаясь края стакана с поданной водой,
момент тот ощущал вдруг раем, на миг подаренным войной.
Весь месяц тот, что был в подвале, вел разговор с самим собой.
Друзьям что рядом умирали, давал понять: я все ж живой.
Сходил с ума от боли скорби о них, что ведь могли бы жить!
Он клялся им: еще поборемся, мне б сил немного, буду мстить.
В прорыве ночью выносили, он тоже был среди живых.
Слез что текли в немом бессилье, он не стеснялся средь своих.
Потом в беспамятство ушедши, блуждая в мире пустоты,
стонал, сигнал давая несшим, что их старанья не пусты.
В глаза удар от света резкий вернул в сознание его.
Он на столе, с ним неизвестный, весь в белом, это для чего?
Боль притупилась, ран не слышно. Рассудок бьется взаперти.
Но он живой, он здесь, он дышит, желанье встать скорей идти.
То было госпиталя время, хирургам выдалось забот.
Из глаз осколки будто семя, их извлекут, все заживет.
Гниенье ног во власти тлена, как сможет он потом ходить?
Ползет змеей по ним гангрена, ее убить чтоб дальше жить.
Так в мир живых он возвращался, почти без ног, почти слепой.
Порой в бессилье замыкался, порой молился что живой.
Костыль надрывно пол шкарябнул, сознанье вдруг вернулось вновь.
С коляски встать пытался слабый, в себе гася бессилья злость.
В салон вошел слегка шатаясь, коляску следом волоча.
Седой старик помочь пытаясь, ее толкал на всех ворча.
Засуетился моложавый, коляску внутрь подтолкнул,
чтоб она дверью не зажалась, чтоб слабый сел и дотянул.
Народ притих, шофер нервозно руль сжал, ему бы ехать смочь.
Все спохватились, пусть и поздно, в стремленье все таки помочь.
Он сел, безмолвно озираясь, листок поднял над головой.
"Спасибо люди! Извиняюсь."-На нем корявою строкой.
Автобус вздрогнул, дверью хлопнув. Мотор ожив дал ему ход.
Терпенья шар как будто лопнув, угомонил вокруг народ.
В салоне как в немом окопе все затаились в тишине.
Скорей б домой мечтали в скопе, никто не думал о войне.
Среди других машин автобус не выделялся новизной
и неприметен был особо средь тачек с явной крутизной.