Зеркало Дориана Грея

Я редко заглядываю в зеркало без дела. Зеркало для меня лишь средство соблюдения гигиены лица и не более. А в этот раз что-то заставило меня заглянуть в его зеркальную реальность. Я осторожно, почти подкрался, приблизился к зеркалу, но так, чтобы не отразиться в нём. На первый взгляд, я ничего необычного не увидел: в зеркале обыденно отражались предметы ванной комнаты. Меня даже охватило некоторое разочарование. Однако я прислушался к себе и задал вопрос: но что-то же меня потянуло к зеркалу? Невольно вспомнился роман «Портрет Дориана Грея». А что если? — выпросилось во мне. Мне стало иронично смешно: «зеркало Дориана Грея». Это не просто чепуха, а какая-то пошлая контрсублимация! Буквально дословно вспомнилось с помощью гугла, ха-ха, предисловие к роману Оскара Уайльд. От этого воспоминания я начал мгновенно контрсублимироваться в каких-то неведомых сусеках своей души или мозга. По первым ощущениям, сразу и не поймёшь. Как там у Уайльда: художник создаёт прекрасное. Мгновенно перед моими глазами почему-то возникла картина Репина «Иван Грозный и его сын», которую в народных массах прозвали «Ванька Грозный убивает маменькиного сыночка». По признанию Репина, картина писалась тяжело. В образе Ивана Грозного Репину позировали художник Мясоедов и композитор Бларамберг. Большие проблемы возникли с изображением сына — Иоанна. Репинский глаз выбрал двух «позёров»: писателей Гаршина и Менка. С большим энтузиазмом я загуглил происхождение натурщиков и обнаружил интересную деталь. Грозный: Мясоедов (русский) — Бларамберг (немец). Сын: Гаршин (татарин) — Менк (русский). Иной одноклеточный гражданин легкомысленно произнесёт: случайность! Но если заглянуть в родословную русского самодержавия, то обнаружится любопытная деталька. Рюриковичи и Романовы — немецкие полукровки, тянувшие Россию в европейскую форточку, а сын Грозного и сын Петра противились сему и были убиты своими отцами. Но меня взволновал другой вопрос: а что в этой картине прекрасного, если цитировать Уайльда: «Те, кто в прекрасном находят дурное, — люди испорченные, и притом испорченность не делает их привлекательными. Это большой грех. Те, кто способны узреть в прекрасном его высокий смысл, — люди культурные. Они не безнадежны. Но избранник — тот, кто в прекрасном видит лишь одно: Красоту». Боже, как же я реалистичен! Я не вижу ничего прекрасного в Репинской картине. Уайльд продолжает: «Для художника нравственная жизнь человека — лишь одна из тем его творчества. Этика же искусства — в совершенном применении несовершенных средств. Художник не стремится что-то доказывать... Не приписывайте художнику нездоровых тенденций: ему дозволено изображать всё. Мысль и Слово для художника — средства Искусства. Порок и Добродетель — материал для его творчества». Да, художнику нельзя запрещать изображать, а писателю — писать. Но, к сожалению, многие художники не изображают, а изображаются. А если они видят в ужасном — Прекрасное? Всё. Достаточно слов. Я решился заглянуть в зеркало. И оно, вместо отражения привычных мне деталей ванной комнаты и моего лица, проявило своё как бы истинное отражение. На меня накатило что-то тяжелое, липкое, пахнущее ладаном или старой олифой. Лицо в зеркале начало меняться: скулы заострились, взгляд приобрел ту самую фосфоресцирующую тяжесть, которую Репин искал в натурщике Мясоедове. Это был он. Царь. Он прижался лицом к стеклу изнутри, и я даже услышал хруст его шейных позвонков. — Уайльда читаешь? — прохрипел Грозный, и его голос чугунно завибрировал в моём естестве. — О «несовершенных средствах» рассуждаешь? А сам-то кто? Глянь на себя. Ты не живешь, ты «позируешь» в своем зеркале. Выбираешь ракурс поудобней, цитату поострее, чтобы собственная пустота не так в глаза бросалась. Ты — натурщик, который влюбился в свой грим. Его присутствие за стеклом ощущалось как родовые схватки, как бы ни смешно это ни звучало. Он поднял костлявую руку, и я увидел, что его пальцы запятнаны кровью. — Куда теперь ты будешь позировать? Неужели в это зеркало? — произнёс он ироничным тоном властителя.Я рванулся к выключателю. Щелчок, тишина, пустота. Зеркало исчезло. Кафель, стены и ещё какая-то мелочь — всё растворилось в какой-то серой ряби. Но именно теперь я еще сильнее почувствовал его присутствие. Это было тяжелое, горячее давление, которое сжимало воздух. Иван Грозный перестал быть «изображением» в амальгаме. Он стал самой этой рябью. Я чувствовал запах старой парчи и железистый привкус крови, исходящий из самой глубины этого серого шума. — Ты думал, можно просто рассуждать о Красоте и оставаться в стороне? — слова Царя обжигали мне кожу в этой странной ряби. — Ты думал, что «Порок и Добродетель» — это только строчки в предисловии? Нет. Это то, что сейчас стоит у тебя за спиной. В этой серой ряби, где не было ни стен, ни зеркал, я наконец перестал прятаться за чужие смыслы. Я не обернулся. Моя душа разжалась как обессиленный кулак бойца. — Я здесь, — сказал я, и мой собственный голос едва пробивался сквозь рябь неизвестного. — И я больше не смотрю на тебя. Я тебя чувствую. Присутствие Грозного окончательно впиталось в меня. В этой пустоте я наконец перестал «изображаться». Я просто был его сыном.