Соседка

I

Апрельским утром, в одиннадцатом часу, писатель Иван Сергеевич Лавров вышел из нумеров доходного дома, где жил вторую зиму подряд.

Серый доходный дом близ парка в Минеральных Водах казался бы совсем унылым, если бы не литое чугунное кружево его балконов. Внутри тянулся бесконечный сквозной коридор в жёлтых, тоскливых обоях; здесь неистребимо пахло варёным луком и казёнными газетами, и только из распахнутого окна, нарушая этот домашний застой, живительно и приятно тянуло свежей хвоей. Лавров был сорока семи, грузноват, поседевшие усы; на голове он носил лиловый шёлковый берет, завязка на затылке, какие были на живописцах в его молодости. Берет он надевал оттого, что в нём было удобно работать. Берет был, привезённый из Петербурга племянницей-гимназисткой к Пасхе.

Лавров запер дверь, сунул ключ в карман, поправил берет обернулся и…..

II

И увидел молодую барышную стоящую у лестницы в белом летнем платье — соседка из нумера напротив. Лавров знал её только в лицо. Она была светловолосая, тонкобровая, и держала в руке белый зонтик-парасоль, ещё не раскрытый. Соседка обернулась и сказала просто и легко, как будто они уже давно были знакомы:

— Какой у вас прекрасный берет!.. Здравствуйте. Я прежде ни на ком не видела.

Лавров остановился. Сердце ударило, как ударяет молоток в стену. Это случилось неожиданно: он шёл и думал о фельетоне в Северном вестнике, и вдруг — голос. Кровь пошла в щёки. Берет сделался тяжёл, как чугунный.

— Это... это, — сказал он. — В нём удобно работать. И у себя дома похожий есть.

Сказал и подумал, что никогда в жизни не говорил подобной глупости. Сорок семь, седые усы, имя в петербургских журналах — и сказать барышне, что и у себя дома есть похожий. Понял он это сразу, и оттого ещё больше покраснел и опустил глаза.

Соседка засмеялась — но не над ним, а так, легко, — и побежала по лестнице вниз, постукивая каблучками. Лавров постоял на верхней ступеньке, посмотрел ей вслед, поправил берет и пошёл следом.

III

Двор был мощёный, четырёхугольный, с двумя клумбами и старой акацией в углу; молодая барышня уже стояла в её тени и поправляла перчатку. Лавров прошёл мимо, в сторону не оборачиваясь, чтобы не показалось, будто он заинтересован, и направился к калитке. У калитки он остановился. Хотелось задержаться ещё во дворе и видеть, не глядя.

На песке, у клумбы, кто-то из детей прислуги нацарапал прутиком два рисунка: лошадку и человечка в шляпе; рядом — какой-то домик с кривой трубой. Лавров присел на корточки. Из кармана сюртука он достал записную книжку в кожаном переплёте, и стал зарисовывать; иногда подобные пустяки давали ему сюжет на целый рассказ. Он рисовал быстро, прижимая книжку к колену, и берет сполз ему на лоб.

Было тихо. Где-то наверху дятел стучал по эвкалипту, в воздухе тянуло черёмухой. Лавров приписал рядом с рисунками почему то слова:  гусь и апрель. Закрыл книжку.
Никто не знает почему художники видят именно такие вещи наблюдая иные.

В то же время по двору, обратно от калитки к крыльцу, лёгкими шагами проплыла та же соседка. Лавров поднялся, чтобы поздороваться вторично, но соседка только улыбнулась — той же лёгкой и странной улыбкой, как и в коридоре, — прошла мимо и серной взбежала на крыльцо.

— Что это она? — подумал Лавров.

Странность возвращения он не разгадал и стоял, переминаясь, у клумбы.

И в эту минуту, прижимая записную книжку к боку, он принялся думать о ней так подробно и хорошо, как давно ни о ком не думал.

Завтра в коридоре, представлял он, они встретятся опять, и теперь уже на правах знакомых. Он первый поклонится и скажет: здравствуйте, Ольга Михайловна, или какое там у неё имя. Она остановится. Возможно, у горничной она спросит про того, кому в гостиной пела вчера за фортепьяно, и они вместе сойдут к завтраку под акацию, где хозяйка нумеров подаёт чай с вареньем, бутерброды и перепелиные яйца пашот. Все постояльцы будут смотреть. Но всем будет всё равно.

В ближайшее воскресенье, представлял он дальше, они нечаянно встретятся в павильоне у ключа. Он поклонится, она ответит. Вечером в Цветнике на бульваре заиграет военный оркестр — обыкновенно по средам и воскресеньям, — и они пройдутся по аллее, она в белом, в шляпке с цветком, он, держа в руке цилиндр.

Может статься, она читала его рассказ в «Азиатском вестнике», или хоть слышала имя. Может попросит надписать ей в альбом стих в восемь строк, и он будет писать дома до полуночи, чёркая и переписывая; и пошлёт ей через горничную. Может в августе они выйдут в город к фотографу, и она пожелает сняться вместе на одной карточке; и эту карточку он привезёт зимой в Петербург и поставит в кабинете на стол рядом с небольшим чучелом крота держащим баян.

Может зимой и она поедет в Петербург, и он будет бывать у неё с визитами в положенные часы; и они будут писать друг другу письма, не особенно частые, но из тех, какие хранят в шкатулке и письма он будет складывать в разные шкатулки различая их по запаху её духов это цитрусовые тут а сладкие и древесные в другую.

Всё это представлялось ему в полминуты, ярко и отчётливо, как пишут на афишах бенефиса; и при каждой картине воздух вокруг делался всё тоньше, всё прозрачнее, точно перед грозой.

IV

Когда же он, наконец, и сам пошёл к калитке, то увидел и понял.

У калитки, по ту сторону, на тротуаре, стоял солидный господин в распахнутом весеннем пальто, в чёрной шляпе, и тростью постукивал по столбику. Господин был, плотный, тяжёлый подбородок, и в нём была та вяловатая важность, какая бывает у статских советников, привыкших, чтобы перед ними отворяли двери. Видно было, что ждал давно, и на лице лежало лёгкое раздражение.

Калитка стояла приоткрытой.

Лавров прошёл мимо, поклонился, господин кивнул сухо, не подняв трости. И как только Лавров вышел на тротуар, господин толкнул калитку — она стукнула о косяк — и прошёл во двор. Шаги его, грузные и нервные, удалились к крыльцу.

И тогда Лавров остановился.

Воздушные замки, которые он возводил все эти полчаса, тут же осели, как осыпается слой штукатурки от удара. Не было ни Цветника, ни оркестра, ни павильона у ключа, ни альбома, ни даже барышни в коридоре. Была чужая дама, мужняя, или дамой полусвета, или ещё какая, прибежавшая отворить калитку и убежавшая наверх, чтобы не увидели её при том рядом.

Он постоял в сторону парка, в зелёный апрельский свет, и медленно повернул голову к дому. Окна соседки были на втором этаже, через двор и их было хорошо видно. На подоконнике стояли цветы в трёх горшках — герань и ещё какая-то трава с длинными листьями. Всю зиму Лавров смотрел на это окно и замечал, когда там горит свет, а когда нет; видел, как окно открывают и проветривают комнату; знал и то, что есть кошка, потому что кошка садилась на подоконник между гераней. И всю зиму, на это окно, он представлял себе, как встретит её когда-нибудь и заговорит. Сегодня встретил. Сегодня заговорил.

А оказалось, что она бегала к калитке отворять этому господину с тростью и не дождалась его там только оттого, что не хотела, чтобы постояльцы дома видели её с ним. С Лавровым же она кокетничала, должно быть, оттого, что была взволнована, ждала другого, и волнение надо было куда-то деть.

Это всё он понял, замерев, на тротуаре, в три или четыре секунды. Понимание далось ему тяжело, как даётся обыкновенно дурная новость: без удивления, с тихою и чуть устыдившеюся грустью.

V
Он ревновал!
Лавров постоял ещё минуту. Поправил берет.

И тут же подумалось ему о жене и о детях, оставшихся в Орловской губернии, в деревне, у тёщи; писали, что приедут в Минеральные Воды на всё лето, к Петрову дню, и старший, гимназист третьего класса, привезёт показать первые свои стихи. Лето в этом году обещали раннее.

Лавров поправил берет ещё раз и пошёл дальше.