Инерция падения

«И стояли они у двери, и никто не отворил»
(Из апокрифа)



**Прости меня за губ прикосновение,
И за нарушенный ночной покой,
И что потом — не каждое мгновение,
К тебе тянулся сердцем и рукой.

Прости за то, что скушное и зряшное
Вплеталось ложным доводом в строку.
Лишь чуждое — до прихоти дурашливой,
Предчувствием спасало на бегу.

И сколько лет минует — я не ведаю,
Пока забудется ошибок страх?
И вскользь предвиденье ответ поведает,
Невыражаемый в простых словах…

И слово «МЫ» забудет про склонение,
И недомолвок испарится след.
В ночи умрёт последнее сомнение,
И тоникой закончится куплет.

Но лишь аккорд оступится на терцию —
Любовь в смятенье бросится в полёт!
За ней мечта рванётся по инерции,
Своим бескрыльем обнуляя счёт.

И перехватит горло от падения,
И рифма не отыщется в строфе.
Прости меня за губ прикосновения,
Что снова причиняю боль тебе…**

5.10.2011


Пролог

Я писал эти стихи на кухне.

Стол был липкий.
Вытирал тряпкой — всё равно липкий.

Сосед сверлил стену в воскресенье.
Я не стучал.
Ждал тишины.

Тополиные пушинки летели в окно.
Закрывал — они всё равно находили щель.

Пух в чернилах распухал. Строка дышала неровно.

Перечитывал и спотыкался на одной строфе.
Не знал, откуда она взялась.


I

Через несколько лет перелистывал книгу — ту самую, где он её убил.

Взял с полки случайно — переставлял.

На странице, где он её убил, рядом — моё старое пятно от кофе.
Кружка с трещиной.
Разбилась.
А пятно осталось.

Тогда достал свои стихи.
Перечитал.
Понял: про неё.

Я плохо знал их историю. Но, может быть, написал именно об этом.

Не объясняю.

Просто так вышло.

Я тоже стоял у двери, которую никто не отворил.


II. Берлин. Отель «Эден». Бар. 17.09.1930. Полночь.

Высокие потолки.
Портьеры цвета крови.
Лампы под оранжевым абажуром.

На сцене — пятачок.
Медные поручни.

Конферансье в смокинге.
Бабочка трепещет.
— Мейн Дамен унд Херрен…

Она выходит.
Мужской смокинг.
Шляпа с перьями.

Белое страусиное перо
царапает абажур.

За роялем — старик.
Лицо в оспинах.

Аккорд.
Ещё один.

Она поёт.
Голос низкий. Хриплый.

Песня про солдата под фонарём.
Про Лили.

За стойкой — он.
Тридцать два.
Галстук — узлом, какой уже никто не носит.
Монокль ловит оранжевый свет.

Аккорд.
Она берёт ноту выше.
Секунда.
Соскальзывает.
Полтона.
Терция.

Тишина.

Аккорд оступился.

Пальцы пианиста замерли.

В тишине слышно,
как падает капля с абажура.

Кто-то смеётся —
и давится.

Она улыбается краем рта.
Поправляет шляпу.
Продолжает.
Как ни в чём не бывало.

Он сжимает бокал.
Лёд звенит.

Бокал на стойке вспотел. Капля скатилась по стеклу.

Она садится в углу.
Кофе. Сигарета.

К двум часам бар пустеет.
Она допивает кофе.
Снимает шляпу.
Встаёт.
Идёт к выходу.

Семь метров до двери.
Она не оборачивается.
Он не окликает.

Шофёр курит у машины.
Она садится.
Машина уезжает.

Он смотрит в окно.
Красные фонари тают.

Через месяц — Америка.
Он остаётся в Германии до 1933-го.

Потом книги унесли.
Гражданства не стало.

Она не умела просить. Никогда.

Он носил чужое имя.


III. Лос-Анджелес, 1942. Гостиница «Гарден оф Алла».

Двенадцать лет. Океан.

Ни одного отправленного письма.

Он узнал, где она остановилась.
Снял соседний номер.

Она — в одном.
Он — в другом.

Семь метров пыльного ковра.
Лампы жёлтые.

Он ходил по коридору.
Курил одну за другой.

Пепел падал на ворс.

Она сидела у двери,
спиной к косяку,
колени к подбородку.

В два часа ночи написала на салфетке:
«Заходи».

Сжала в кулаке.
Бумага намокла от тепла.
Просидела до утра.
Не разжала.

В три часа он проходил мимо.
Увидел свет под её дверью.

Постучал.
Костяшки хрустнули.
Тишина.

Она молчала.
Не открыла.

Что может дать один человек другому, кроме капли тепла?

Он прижался лбом к двери.
Рука зависла над ручкой.
Не легла.

Постоял. Ушёл.

Утром уборщица сгребла
смятый комок салфетки с пеплом.

В совке — пепел, пыль
и чей-то длинный седой волос.

Он спускался по лестнице.
Оступился. Одна ступенька.

Не упал.

Если аккорд оступился на терцию —
любовь уже бросилась в полёт.
А за ней, по инерции, рванётся мечта —
и своим бескрыльем обнулит счёт.

Горло перехватило.
Стоял, смотрел на ладонь.


IV. Кто я

Она писала ему с фронта.
Пятьсот концертов за войну.

Солдаты плакали, когда она пела.
Потом сидела на ящике из-под снарядов.

Кофе в термосе остыл.
Сигарета тлела между пальцев.

На ней была шляпа с перьями.
Не снимала даже на передовой.

Перья потемнели от пыли.
Не отстегнула.

«Третий день —
только кофе и сигареты», —
выводила она.

«Я не знаю, кто я.
Американка? Немка?
Твоя? Ничья?»

Он прочитал.
Долго смотрел на строчку «кто я».
Перевернул страницу.
Не написал ни слова.

Отвечал через месяц.

«Я не знаю, кто я без твоего голоса» —
написал однажды.
Зачеркнул. Не отправил.

Ни разу не написал «люблю»
за тридцать лет.

Она подписывалась одной буквой.
Он всегда знал — чьей.


V. На бумаге

Он написал книгу.
Героиню назвал Жоан.

Это была она.

В одной из глав он написал:

Герой приехал с кольцом.
Она сказала: «У меня был аборт.
Ребёнок не от тебя».
Он убрал кольцо.

В жизни этого не было.

Через несколько месяцев
она позвонила в три ночи.
«Ты убил меня».

Он ответил:
«В жизни не могу тебя потерять.
На бумаге — хотя бы так».

В дневнике записал:
«Перехватило горло».
Боялся заплакать.
Сжал ручку. Не дописал.

Потом вывел на полях:
«Лезвие, которым не рубят,
а режут фразу».

На полях её книги — красными чернилами:
«Ты прав. Я бы умерла, если бы осталась.
Но я ушла».


VI. Монтрё, 1968

Двадцать три года молчания.

Самолёт.
Лос-Анджелес — Париж — Женева.
Такси до Монтрё.

Дом над озером.
Белые стены. Синие ставни.

Она стучит.
Открывает дверь женщина.

— Он не принимает.
— Я прилетела издалека.

Она садится в машину.
Серая — не её цвет.
Смотрит на окна второго этажа.

Часы на тумбочке.
Дворник метёт листву.

Он подходит к стеклу.

Она поднимает руку.
Пальцы оставляют след
на запотевшем стекле.

Дождь заливает стекло.

Она уезжает.

Через два года, после его смерти,
напишет в дневнике:

«Я уехала за минуту до того,
как он открыл дверь.

Рука была на ручке.
Я нажала на газ.

Так и живу —
всю жизнь уезжаю за минуту».


VII. Black Baccara

Она не приехала на похороны.

Прислала Black Baccara.
Чёрные розы к чёрному гробу.

Вдова отшвырнула букет в кусты.
Розы стукнулись о землю. Без звука.

На карточке — её почерк:
«Прощай!»

Через двадцать два года
её похоронят в Локарно.

Между могилами — двадцать минут на машине.


Финал

А потом — тишина.

Руки пусты.

Ступенька. Ступенька.

Всему своё время. Время любить и время умирать.
У них было время — не сделать шаг.

И когда уже некому отворить дверь.

А я всё ещё здесь. На своей кухне.

Тру пальцы.
Сухо шуршат.

Та самая уборщица из сорок второго
не узнала фотографию в газете.
И всё равно заплакала.

Инерция.


P.S.

Это не документальная реконструкция.
Я придумал другое —
что они не сделали ни одного шага.

Меня интересовала не их правда,
а та, что осталась за дверью.

Библейский стих. Короткая строка.
Сюжет движется тем, чего не случилось.

Реальные письма — в архиве Берлина.
В некоторых подпись: «твоя случайность».

Эрих Мария Ремарк. Марлен Дитрих.


01.2025
А.Л.