Из новой подборки в журнале Урал

...из моей подборки, напечатанной в апрельском номере журнала "Урал". Спасибо Юрию Викторовичу Казарину и всей редакции журнала!

ВИКТОР ЛЯПИН
"НОЧНАЯ МУЗЫКА ОСИН"

***
Тот выход за пределы имени —
сюжет для небольшой молитвы.
Как тихо он сказал "Прости меня".
...Мы всё забыли, что болит. Мы

вошли полями в то безвестное
селенье с тёплыми огнями.
"Поймите" — нам шептали местные.
...Мы всё поймём. Позднее. Днями.

И то, что мгла необъяснимая,
и птицам свет и хлеба крошки.
Плесни молчания, плесни, моя
судьба, в мольбе не понарошку.

Озноб проник. И клёны ожили.
Оделись в иней в светлом храме.
И от смиренья ли, от дрожи ли —
всё больше становились нами.

И там, где листья в именинниках
взвивались гордо и сурово,
там служки в расписных таинниках,
как сон во сне, подали слово...

***
Не лепо ли? Почти нелепо.
Как фокусник из рукавов
январь насыплет у вертепа
сугробы снега для волхвов.

Звездою неисповедимой
ведомы мимо бурь и бед
с единым словом "Несудимы",
с единой верой в отчий свет.

Под снегом горы Вифлеема.
Шли-шли... Дошли, в конце концов...
Проснутся ночью — "Боже, где мы?
И что там Ирод? Шлёт гонцов?"

Простужен снежный воздух влажный.
И кончились вино и хлеб.
И боль. И сломан непродажный,
разбитый, старенький вертеп.

***
Не думаешь, не понимаешь
в аллеях, ливнем просолённых,
зачем так яростно снимаешь
листву с багряно-рдяных клёнов?

Гусятники и Осенины,
Покровы, Спасы и Предтечи.
Тень журавлей на мокрых глинах.
И паутинный плед на плечи.

И сколько всякого случалось,
когда совсем пустели склоны.
...И лодок утлая причалость.
...И рощ разграбленные лона.

Тапёр стучит по фортепьяно.
Кофейня, праздника рассадник.
За столиком бродяга пьяный
малюет красный виноградник.

С веранды ветер вырвал тенты
и катит вниз, к реке, под гору.
...Придёт Верлен, нальёт абсента.
Придёт Рембо, затеет ссору.

Растратив в драке пыл напрасный,
исчезнут в сумрачном бедламе.
...И только виноградник красный
горит, не чахнет над столами.

В каких воплощена дурманах,
в каких Эдемах и Кашмирах
на музыках, дождях, изъянах
настоена — картина мира.

***
Ночная музыка осин,
надкушенная снегом осень,
чей образ не переносим,
а мы берём и переносим.

В саду простуженном Кранах
собрал всех граций света ради.
И тонет яблока гранат
в полупомеркшем снегопаде.

И полны холмы и холсты
прощаньем, окликом, невстречей,
и льдистым слогом нищеты
несочетаемых наречий,

чтоб вспыхнул снег пастельных нег
и хлынул в реку с кораблями
и шёл и длился целый век
над птицами и над полями...

***
Вчера-не-вчера оставались в кармане
гроши, а теперь ни шиша.
Лишь светится с ликов Нико Пиросмани
открытая небу душа.

В дурманы любви зашаманит, заманит,
апрельской капелью звеня —
плывёт, как в тумане, с картин Пиросмани
пасхальная песенка дня.

Сквозь дрожь воркований, сквозь снег волхвований,
сквозь горечь грехов и обид.
И очи темнеют у дев Пиросмани —
и томное сердце знобит.

Изящней всех пэри, всех граций жеманней
пройдёт она мимо, легка.
Не слушай, не слушай, слепой Пиросмани,
как солнечно льются шелка.

Она только сон в этом вечном шалмане,
где слишком по-волчьи поют.
Рыдают святые Нико Пиросмани.
И бредят волшебной, и пьют.

***
Она не знает, что не знает,
чем обернутся листопады.
Туманом ветки пеленает,
а веткам бы — ещё услады,

ещё немного летних сходок,
вина и яблок, празднеств Спаса,
и на реке бурчанья лодок,
и теплохода с трубным басом —

...та искупительная осень
(и сон, и верность, и утрата),
что в жертвенную книгу вносит
поправки на багрец и злато;

та сумасшедшая, та осень,
та неосознанная вздорность,
дыханья помутневших сосен
и трав пожухлых беспризорность;

та искупительная, словно
всё потерявшая без толку
и над судьбой своей греховной
рыдающая втихомолку.

Светла в ненастьях и разбродах.
И будто слышит в птичьем гаме,
что за пахтанье огородов
с лихвой расплатится снегами.

Любовь в глазах. Ответ в вопросе.
Земная или неземная?
...Та искупительная осень,
что ничего уже не знает...

***
Не вынимая сердце из дождя,
поёт и плачет иволга лесная,
из сумерек во тьму переходя,
не зная смерти, прошлого не зная.

Не вынимая сердце из дождя.
...О чём-нибудь — о пасмури бездонной,
о заоконных клёнах, шелестя
по их листве намокшей заоконной.

Люблю тебя, унылая пора,
люблю печальный цвет небес крылатых,
когда сметает листья со двора,
как мысли о потерях и утратах.

И слышатся сквозь звёзды и века
неведомые голоса-разлуки.
И облака плывут издалека,
и ночь за ними шлёт свои фелуки.

Что вышло, что не вышло, что сплелось
с роскошной мглой сентябрьского причастья,
по-детски повторилось и сбылось
и сказочно исчезло в одночасье.

И только, всё прощая и грустя
над временами, лодками и снами,
не вынимая сердце из дождя
поёт и плачет иволга лесная.

***
Гомерово море. Гор вольная мера
над ближним заливом. Повис, не сгорая
над влагой Улиссов корабль, как химера
в сочащейся мгле, в кипарисовом рае.

Где корни скалу разорвали, где горни
ключи, что струятся сквозь рощи Эдема,
где та, что скрывает, Калипсо покорней.
И что мы искали? И с кем мы? И где мы?

Над ближним заливом, над дальним заливом,
над ночью, плывущей, чтоб выстелить ложе
из лотосов спелых, из ветра в оливах,
из рубищ, щепы корабельной... И всё же...

Потухнет заря. Но с приливами вскоре
вновь вспыхнет, лаская, целуя, тревожа.
...Вновь флот кораблей пьёт Гомерово море —
Гомерово море скитаний, о, боже...

***
Молоком речи, тишиной снега
занесло вербы, замело клёны.
Снегопад в мае — белизны нега.
Снег реки лоно гладит влюблённо.

Шмель глядит в реку. Шмель пришёл в ужас.
Нет в снегу мёда. Нет в снегу шёлка.
Бархат лап в шубку. Запахнуть туже.
И молись солнцу. И гляди в щёлку:

как пушист белый и колюч льдистый,
в пять шмелей хлопья, "Как мне жить с ними?",
молоком-мелом шелестит, истов...
И когда стает? И когда минет?

Шмель глядит в вишни. Шмель глядит в реку.
"Помолись небу. Ибо прах, ибо..."
Он такой лишний в облаках снега.
Он такой вышний, кем бы он ни был...

***
Эпиграф: "Где я наследую несрочную весну" (Е. Баратынский)

Психея, девочка, капустница, дыханье...
Куда летала ты над снегом голубым?
Где глаз пасхальное? Где шум реки под тканью?
Где сладкий дым свечей, их вкусный дым?

Пекутся ли заветные лепёшки?
И есть ли грош для лодок через тьму?
Все ль зёрна скушали и все ль подъели крошки
синичьи барыни в серебряном дому?

...Ребёнок запирает в стол тетрадку.
И засыпает. Лишь Альдебаран,
пробравшись в сон, на ушко шепчет сладко
и бабочек бросает сквозь туман.

Чтоб в облаке ночных прикосновений,
волнуема, незрима в чашах сна,
несрочная весна забилась в млечной вене
и в сердце разлилась несрочная весна...