Право на слово. О книге Владимира Борискина

ПРАВО НА СЛОВО
О книге стихов Владимира Борискина

Пришло доброе известие: у петербургского поэта Владимира Борискина вышла долгожданная книга стихов «Деревенский модерн». Причём я уже слышала стихи Борискина «вживую» – в авторском чтении, на живописном берегу Финского залива, где мы с ним два года назад давали совместный вечер поэзии в гостеприимном зале наших общих друзей Оли Беловой и Ильи Герасимова. Но восприятие стихов на слух – это всё-таки одно, а книга – это всегда встреча с неизведанным, погружение в смыслы и мелодии авторского «Я», прогулки по проспектам авторских открытий и блуждания по лабиринтам поэтических грёз и видений. Неведомый, но такой манящий авторский мир лежит перед тобой и зовёт в свою густо заселённую образами и метафорами вселенную. И какая же радость открыть книгу, перелистнуть первые страницы, выхватить сердцем первый же невероятной красоты авторский эпитет и углубиться в участливое, вдумчивое, со-творящее чтение…

Владимир Борискин – поэт со своим неповторимым, проникновенным, метафоричным и разнообразно ироничным голосом и столь же уникальной поэтической судьбой. При немаленьком творческом пути, сложных художественных поисках и наработках за спиной у автора совсем не много книг – он словно длительно и планомерно накапливал опыт и мастерство, пробовал голос в разные временные отрезки и наконец, после долгого перерыва, собрал и выплеснул созданное за два прошедших десятилетия в книгу, названную так изящно и стильно одновременно – «Деревенский модерн». Каждый в этом семантическом слиянии волен увидеть своё – мне же слышится авторская спасительная ироничность и здесь, а ещё озорной призыв: открой и прочти – и ты не пожалеешь! И ведь действительно в книге собраны стихи, которые при всей своей лексической оригинальности и обилии новомодных средств выразительности прочно стоят на фундаменте русской классической поэзии, если понимать деревенское как нечто незыблемое, почвенное и приближенное к истокам. В этом смысле книга очень крепко сшита и всецело стилистически и композиционно выверена. И сквозное жанровое разнообразие, не привязанное к какой-то отдельной главе, добавляет читателю азарта в поиске смысловых и изобразительных жемчужин. А их в книге много, очень много – только не поленись, раскрой своё сердце и настрой душу на большую и хорошую поэзию!

Потрясающая способность Владимира Борискина о самом трудном, философском, болевом, часто почти непроговариваемом – таких понятиях, как «смерть», «отчаяние», «неверие», «страх», «боль», «страдание» – говорить словно бы косвенно, осваивая их иными сюжетными линиями, передавая их иными же эмоциональными рецепторами – через иронию, юмор, остранение, мистические мотивы или олицетворение. Способность эта часто становится у поэта художественным приёмом, естественным образом наполняет неожиданными красками структуру и стилистику стихов. Например, в стихотворении «Закат труслив и нервнопапиросен…» автор находит очень точный и пронзительный ракурс, глядя словно со стороны и словно бы с лёгкой усмешкой – на себя, грустящего, смертного, уязвимого, на других, до слёз похожих на лирического героя людей, на весь этот хрупкий мир, густонаселённый такими невечными и такими одинокими существами:

Я уцепиться пробовал за ветви
апрельских строк, за кроны майских гроз,
за ком июльских тлеющих безветрий,
за шахматные линии берёз.
Морозный дым летящих в небо судеб
из гаубиц, из каменных печей…

Состояние полёта позволяет увидеть землю сверху, взглянуть на неё вместе со всеми земными и даже приземлёнными уже проблемами словно бы в бинокль:

А там, внизу, почти неузнаваем,
кому-то сданный временно внаём,
и город с заблудившимся трамваем,
и замерший у дамбы водоём.
Титаны, измельчавшие до точек,
оркестров удаляющийся гул…

И какая бьющая в самое сердце концовка – тоже, надо сказать, одна из отличительных фишек поэта: его умение давать финалы, останавливающие стихотворение ровно там, где читатель уже готов или расплакаться, или слегка подустать:

Небесный гардеробщик номерочек
На душу выдаст. Что ж… Приберегу!

Нет-нет, не время ещё! Это – только репетиция, чтобы лишь слегка подготовиться к неизбежному, чуть-чуть опалить крылья вечностью, шепнуть читателю на ушко горькое и вслух непроизносимое в надежде, что тот непременно услышит и правильно поймёт… И эта авторская фирменная насмешливая, с напускным безразличием интонация всё ставит на свои места, не подпуская к строчкам эмоционального перехлёста и уравновешивая трагизм темы – бесстрастием стиля, где всё главное не напоказ, а что напоказ, то – зачастую гипербола, эффектная и контрастирующая с содержанием оторочка… Замечательная звуковая перекличка, звонкие, внезапные рифмы (ветви – безветрий, внаём – водоём, неузнаваем – трамваем), излюбленные авторские аллитерации (например: «Я уцепиться ПРОбовал за ветви // апрельских СТРОк, за КРОны майских ГРОз») здесь абсолютно уместны и органичны.

Вообще Владимир Борискин – большой мастер контрастов и непредсказуемых поворотов, решений, ходов. На этих приёмах строятся многие его стихи, что даёт невероятный эмоциональный читательский всплеск и тут же – читательскую благодарную отдачу, поскольку придаёт выражениям выпуклости, а слову – силы. Подобного рода тексты и воспринимаются ярче, и запоминаются стремительнее, и впитываются душой глубже! Как, например, в стихотворении «На дворе времена – ни мадьяра, ни турка, ни эллина…», которое полностью построено на таких ходах:

На дворе времена – ни мадьяра, ни турка, ни эллина,
толкователя Торы, и Торы самой – днём с огнём.
Ни костёла, ни бани, ни чуда с трубою Емелина,
Лишь Владимир Иванович Бог со своим словарём.

Неожиданно? Ещё бы! Не только неожиданно, но и получает далее развитие:

Вечереет. Туманится. Парус белеет во сне.
На пирсе – собачка, и с пирсингом юная дама.
Что напишут – случится, иного как будто и нет,
разве где-нибудь в «спаме». ;…;

Или вот такой разворот – из стихотворения «Наяву всё ясно: встал, чтоб выпить чаю…» про сон о детстве: «Студень на веранде задеревенеет // только лишь под утро, но ему виднее…» Или вот такая финальная строфа в стихотворении «Приду домой, померяю давленье…», где всё начинается вполне себе бытийно и малособытийно, а заканчивается неожиданным признанием – до слёз:

Уйду из дома, от микстур и дрёмы,
сожгу мосты, сменю добро на зло!
Так уходил уже один знакомый.
И мне б вот так…
Да время не пришло.

Или – вот такое, весёлое и колючее, как глоток пепси-колы – о снеге в стихотворении «Он всё идет, а я всё чищу…»:

Как свеж он – будто из пробирки!
И, запасённый небом впрок,
Ждёт генеральной майской стирки
Его стиральный порошок.

Уж как только ни писали пииты о снеге, с чем только его ни сравнивали, а такое – впервые! Здесь же – и великолепная самоирония из стихотворения «Работать сутки через трое…»:

А в дни затишья и замирья
на весь Урал, на всю Сибирь я
Небесным лыжником промчусь,
как ранний перелётный гусь.

И – такая невесомая, ажурная, технически виртуозная конструкция саркастического текста «Ищу работу. Не по субботам. Не в выходные…», заставляющая читателя ахнуть от восторга:

;…; Ведь есть работа! Не по субботам. Не в выходные.
Упал, узнав!
Совсем без мата. Почти без пота. И не в бикини.
И без подстав.

Одна забота – она в Киото! В саду Рёандзи.
Среди камней.
Пока сверх штата. Потом — у грота. Пускай и в праздник.
Но им видней. ;…;

И – робкая, почти нереальная надежда в стихотворении «Мы будем сражаться до мартовских ид за места…»: «А ведь люди, должно быть, способны жить и во вне // пищевой цепочки, где не тот, кто смел, тот и съел».
А иногда и – до спазмов исповедальное и горькое смирение, как в стихотворении «Зима за молитвой»:

;…; Не стирай до поры мои чёткие честные прописи,
не пятнай мои ветки зазывной цветной мишурой.
До седин, до залысин, укола последнего в хосписе
Держим строй.
;…;

Какой колоссальный жанровый и стилистический охват, какой диапазон художественной палитры! И – столь же пронзительное и обнажённое откровение в стихотворении «Вечерний свет – он мягкий самый…»:

;…; К подушке клонятся раздумья,
воспоминанья красят быт.
Плывущий глобус полнолунья
про якоря давно забыл.
Уснуть под шелест рифм не может
и прячет звёзды на плаву,
чтоб не подсвечивали ложе,
где я живу и… доживу.

Последний этот выдох видится блестящей перекличкой, аллюзией на строки Германа Плисецкого из стихотворения «Я иностранец, иностранец…»: «…где я состариться с тобою // мечтал. И старился уже». Настоящая, серьёзная, очень щемящая и объёмная мужская лирика! Характерно, что многое и в архитектонике, и в сюжетных линиях стиха строится у Владимира Борискина на перевёртышах, перевоплощении, загадке. Он как истинный гурман любит зашифрованные ходы, игру слов, жонглирование смыслами и звуковой пинг-понг. Не ради необычной формы – ради новых образных и смысловых ракурсов. Порой его приёмы подобны шарадам и ребусам, которые, впрочем, легко разгадываются пытливым читательским умом, легко поддаются и расщёлкиваются: стоит только вдуматься и вслушаться, и вот уже скорлупка ореха лопается – и перед читательскими глазами во всей своей первозданной яви возникает лакомое зёрнышко сути. Как, например, в стихотворении «Весна мне однажды ответила: «Да»:

;…; И ждать. И ходить в ежедневный дозор,
сличая рутинное с вещим,
то в схиму впадая, а то – в перебор,
в любовные – те ещё – клещи!

Карабкаться в лето, катить в гору ком
из прошлых, из пошлых сюжетов.
Страдать пацаном, наблюдать стариком
под вечные песни про это.

Замечательно богат язык поэта идиоматическими фразами, афористичными словосочетаниями, глубоко вспахивающими и преобразующими текст свежими ростками авторской животворящей мысли. Можно брать практически любое стихотворение – и не ошибёшься, там непременно найдётся несколько словесных изяществ, от которых текст расцветает и становится экспрессивно насыщенным и художественно неповторимым. Если кто-то считает, что такие находки сами собой легко и беспечно слетаются к автору на белый лист бумаги – тот ох как заблуждается! Потому что на самом деле подобные звуковые и смысловые соцветия – плод долгих и порой мучительных исканий, изгибов судьбы, тревожных рефлексий и бессонных ночей, разочарований, терзаний, углублённого самопознания и психологических проникновений. А ещё особенность такого авторского почерка лежит в его пытливом уме и неуспокоенном характере, в остром взгляде автора на жизнь, счастливом его умении подмечать в ней каждую деталь, каждое изменение настроения и состояния, улавливать оттенки смыслов (в том числе и ироническую их, художественно-комическую окраску), расслышивать неслышимое обычным, обывательским ухом. Чего только стоят такие поэтические формулы, как «Твою судьбу возьмут на карандаш, // но ты и сам богат карандашами» («Наш первый шаг – не очень-то и наш…»); «Титаны, измельчавшие до точек» («Закат труслив и нервнопапиросен…»); «что бредёшь, как бредишь, чёрным коридором» («Наяву всё ясно: встал, чтоб выпить чаю…»); «ведь города громадная жилплощадь // сдана под общежитие машин» («Бадминтон»); «Что не сгорело, выпрело – горстка стихов в золе… // Вызрело то, что вызрело – семя уже в земле» («Я выхожу из августа – чао, Октавиан!..»), «Не боится смерти только смерть – // неживая, в сущности, природа» («Гибельна порою круговерть…»); «путь до дома далёк, да не долог» («Деревенский модерн») – и так далее, таких сокровищ в книге целая россыпь.

Смелы и крайне выразительны и окказионализмы – «нервнопапиросен», «самонашёльный», «рифмоносцы», «замирье», «нерасчищаемо», «алопарусный», «альма-мутер», «местоблюститель», «пьедестально», «перемыслили», «одвухсотить», «дирижаблева», «народотрясение», «вождить»… Авторские контекстные неологизмы всегда выдают щедрое творческое начало в писателе, высокий уровень внутренней лексической организации, нерядовое чувство языка и, безусловно, мастерское владение словом, а ещё – невероятную концентрацию напряжённого вслушивания в подлунный мир, в его начала и концы, во все его шорохи, шёпоты и лепеты.

Многое, очень многое волнует поэта, за многое болит у него душа – а иначе и быть не может, иначе какой же он поэт, если не принимает в своё оголённое, как высоковольтный провод, сердце все беды и сломы, все заботы и печали земной юдоли?! И о языке печётся он утраченном, о красоте и величии его, о прекрасных русских словах, заменяемых и подменяемых нынче новоязом (стихотворение «На дворе времена – ни мадьяра, ни турка, ни эллина…»). И о краткости, о мимолётности человеческой жизни сожалеет, о незамечаемости её течения другими, об одиночестве каждого из нас и забвении («Часы с кукушкой»). И, конечно, происходящий  сегодня конфликт на российско-украинской границе не может не обжигать поэта болью, не заставлять думать обо всём происходящем в историческом контексте, где, к сожалению, «Жизнь – роман для будущего чтения, // в выборе сюжета не вольна» («Не устанешь жизни удивляться ты…»). Видит поэт, наблюдательно высвечивая, и ежедневную нашу жизнь – современное её течение, приметы её, признаки, развилки и перекрёстки, где все мы встречаемся и расходимся, где каждому место своё – и не своё, кому как повезёт – как, например, это показано в крайне искусном, смело выстроенном стихотворении «Молодой человек с дредами переходит улицу…»

Но особенно подкупает жизненное – и конечно, поэтическое! – кредо Владимира Борискина, выраженное даже не в одном стихотворении, а сразу в нескольких, посвящённых природе творчества. Это такие стихи, как «Наш первый шаг – не очень-то и наш…», «Я понял, что читал тогда не то…», «Стихи рождались не из сора…», «Всё было, было, было. Да поросло быльём…», «Неточная рифма, неточное слово, неточная пуля, снаряд…» и т.д. Автор убеждён, что ответственность и за судьбу, и за слово, и за то, с чем приходишь к финалу, как ни крути, лежит на самом пишущем. Но у него нет иллюзий, что это лёгкий путь, ведь как часто бывает, когда ты своими строчками ведёшь за собой «других, а сам – слепой»! Как часто лучшие строки рождаются не из благополучного и счастливого уюта, а «из печали и разора» – увы, извечных спутников поэта! Тем не менее ты в ответе за каждое сказанное слово – а потому и вывод беспощаден, хотя и выглядит на первый взгляд всего лишь шуткой:

И вот теперь ты – сам с усам,
так предъяви, что написал!

Однако сказанное выходит далеко за рамки юмора и являет собой укоренённое в глубине души поэта осознание, что читатель (а с ним и судьба, и Бог!) вправе потребовать от автора не читки, по Пастернаку, «а полной гибели всерьёз» – ибо если уж взялся за гуж, то не говори, что не дюж. Так, кажется, говаривали наши мудрые предки. И каждой строчкой, каждым стихотворением в этой замечательной книге поэт подтверждает своё право на Слово, двигаясь к ему только видимой цели, «столетий выцветший рюкзак с трудом на плечи нацепив», и предъявляя созданное бессонно на праведный суд наш и на сердечный наш взгляд – взгляд благожелательный, чуткий, зрелый и, главное, способный различать оттенки прекрасного.

Валерия САЛТАНОВА,
поэт, литературный критик,
член Союза писателей России
Ростов-на-Дону