Шостакович-фест

Прошло всего три дня с момента, когда в воскресенье я открылась перед другим человеком настолько, насколько вообще может открыться живое и настоящее любящее...
Соотвественно, сегодня среда, прополовение Великой Четыредесятницы.
Второй день одна кухня в предместье Парижа со всех сторон окружена Божьими ангелами, как с конвейера, сыплющимися из моих отчаянных молитв о Джиме, о моём отважном, непробиваемом и непотопляемом креоле ...
Почему отчаянных? Разве что-нибудь случилось?..
Отчаянных - потому что молитва не может быть не отчаянной, иначе это религиозное бормотание в потолок. Отчаянных - как раз ради того, чтобы ничего не случилось, ничего такого, о чём мы сожалели бы всю оставшуюся жизнь. Ну, и конечно, это молитва о кастрюлях, овощах, макаронах, томате, специях и - самое главное - об их вконец измотанном начальнике, который уже несколько дней живет на психе на другом конце оголенного провода по названием "наши отношения".
Я?.. Смешно: я снова на кладбище, сижу и пишу эти строки с Шостаковичем в ушах - вальс номер два в исполнении Хаусера и какого-то неплохого пражского симфонического оркестра. Пишу эти строки, слушаю вальс, пытаюсь что-то сделать со своим сердцем, чтобы оно не разрывалось на запчасти, улыбаюсь,  по-дирижерски размахивая руками и доедаю печёные сладкие кресты с гвоздикой, оставшиеся от монастырской трапезы и полученные в награду за помощь при мытье посуды. И - сложно поверить!- на кладбище явился чувак с косилкой))) Это после того, как накануне меня дважды прогнали с частной травы, где счастливым женщинам сидеть строго запрещается. Что ж, сегодня правила игры изменились: несчастным женщинам не положено писать романы на кладбище. Смеюсь. Мужик с косилкой подозрительно поглядывает в мою сторону и давит на газ... Да вы шутите: два чувака с косилками - второй "притаился" у ворот. Значит, пора идти дальше и писать на ходу, останавливаясь на обочинах бескрайнего нормандского неба или поля - все равно, лишь бы удержать равновесие... Лишь бы эти налоговые не высосали из тебя всю душу, лишь бы ты взялся за мою руку, вынырнул с мутной глубины, судорожно втянул в себя воздух и назвал меня моим русским именем: немного неловко и несмело, и от этого так трогательно...
А пока: Шостакович-фест и хороводы ангелов над одной кухней; смотри, вон маленький, с громадным сверкающим дуршлагом, из распахнух дверей стремительно вылетел, а у меня здесь птица из травы вспорхнула...
Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три... Держи спину ровно, любовь моя - ничего, что я немного наступаю тебе на ноги?..) Ничего, милый, ничего, я научусь, научусь  говорить-заговаривать каждый овощ, каждую пластмассовую или какая она там? - деталь в твоём кулинарном раю-аду-дурдоме-нужное подчеркнуть, и они сами в нужные места станут приклеиваться-прибиваться-ввинчиваться и кашу варить.
О, твой нормандский найденыш в небе, которое ты для неё держишь на своих плечах, ещё и не такое умеет.) Перевел дух, полегчало тебе?.. Ну, тогда Шостаковичем их, налоговых инспекторов этих, чтобы у них мурашки по спине от струнных и духовых побежали, чтобы от ослепительных полей Провемона у них очки потекли и растаяли, и чтобы этот недавно поднявшийся из Бовэ самолёт пролетел над твоим рестораном, и мои ангелы озорно и радостно помахали бы ему, задрав свои блистательные лица!