Рабыня Изаура

— Это письмо от Леонсио? — спросила донна Эстер, подходя к мужу в гостиной.

— Да, оно пришло вчера утром, — ответил командор Алмейдо, сложив лист вдвое и протянув жене.

Она аккуратно развернула письмо и принялась читать.

Написано оно было крайне сдержанно: их единственный сын не был склонен к излиянию чувств.

— Он здоров?

— Сообщает, что здоров.

— А учёба?

— Успешно продвигается.

Эстер вздохнула. Её пальцы невольно сжали край бумаги.

— Семь долгих лет прошло, а мне до сих пор кажется, что он только вчера уехал из поместья, — тихо сказала она. — Возможно, ему не следовало покидать нас в таком юном возрасте.

Командор поджал губы.

— Леонсио должен помнить, ради какой цели он находится в Париже, — холодно ответил он. — Я вложил в его образование немалые средства.

Повисло тягостное молчание.

Эстер медленно подошла к дивану, стоящему посреди просторной гостиной, и, облокотившись на спинку, продолжила чтение письма.

Командор, скрестив руки за спиной, направился к окну, выходящему в апельсиновый сад.

Лицо его оставалось непроницаемым, однако внутри нарастало раздражение: он не выносил подобных разговоров.

В его мире не было места чувствам.

На принадлежавших ему плантациях сахарного тростника десятки темнокожих невольников от зари до позднего вечера трудились под палящим солнцем, зная лишь власть и непреклонную волю господина.

Их нередко подвергали жестоким наказаниям у позорного столба в центре двора.

Суд почти никогда не вставал на сторону рабов.

Большинство из них были обречены на дни, полные неумолимой нужды и вечной тревоги.

Но командора это совершенно не заботило — важнее было, чтобы фазенда приносила доход.

В округе Кампоса она считалась одной из самых богатых.

Основой этого благосостояния служило производство сахара, который через торговых посредников поставлялся на внешние рынки.

При благоприятных условиях плантации обеспечивали значительные объёмы сырья, а отлаженная переработка позволяла извлекать из него максимальную прибыль.

Когда на землю опускались сумерки, можно было увидеть, как десятки измученных непосильным трудом невольников тянулись к своим тесным баракам.

Их одежда была изорвана, а ступни покрыты мелкими трещинами от долгой ходьбы по раскалённой земле.

Едкий дым от костров, разведённых посреди лагеря, смешивался с запахом сушёной травы, наполняя вечерний воздух.

Возле одного из бараков стоял управляющий и раздавал распоряжения на следующий день.

Его голос звучал холодно и властно.

Это был Франсиско — человек с густой седой бородой и пронзительным взглядом.

Он отличался особой жестокостью и не стеснялся пускать в ход кнут.

Ему было вверено хозяйство командора, и он неустанно поддерживал порядок, внимательно контролируя каждую деталь.

Управляющий почти никогда не оставался один. Обычно за ним следовали несколько всадников, вооружённых карабинами и готовых усмирить любого, кто осмелится подступить.

Эстер наконец закончила чтение письма и с лёгкой грустью посмотрела на мужа, стоящего у окна спиной к ней.

Она давно свыклась с его властным нравом и уже знала, как себя вести.

— Я не сомневаюсь в вашем решении, — едва слышно сказала она. — Мне лишь не хватает присутствия сына.

Командор промолчал.

Он не считал себя обязанным отчитываться перед кем бы то ни было, даже перед собственной женой.

Он знал одно: обучение Леонсио на юридическом факультете за рубежом обошлось ему в колоссальную сумму.

А ведь на эти средства можно было бы расширить поместье, увеличить число рабов или закупить скот у местных торговцев.

К тому же в сердце его закралась тень сомнения.

Сын явно что-то таил.

Сумма, которую он попросил переслать за последние месяцы учёбы, оказалась настолько велика, что даже для него её выплата стала нелёгким испытанием.

В своих редких письмах он пытался оправдываться, объясняя внезапные расходы — то на аренду жилья, то на дополнительные занятия, то на нужды в университете.
 
Командор не верил ни единому слову: тех денег, что он пересылал, должно было хватать на все потребности сына.

Он едва сдерживал порыв гнева.
 
К счастью, обучение Леонсио подходило к завершению, и он вскоре должен был вернуться на фазенду.

С раннего детства их сын отличался дерзостью, был капризен и ленив, нередко проявлял упрямство.

Учёба в школе давалась ему не без усилий, и лишь благодаря щедрому покровительству командора он переходил из класса в класс.

Эстер разбаловала его, потакая капризам.

Ему же недоставало времени уделять внимание воспитанию.
 
С утра до позднего вечера он сидел в просторном, залитом солнечным светом кабинете, погружённый в бумаги и дела имения.

Управление большим поместьем требовало особых навыков и полной отдачи.

Но теперь всё обстояло иначе: он достиг почтенного возраста и страдал от множества недугов.

Силы его угасали, а волосы покрылись лёгкой проседью.

Размышления о будущем всё чаще тяготили его душу и лишали привычной твёрдости, с какой он прежде взирал на завтрашний день.
 
Командор собрался с мыслями.

В скором времени ему предстояло лично убедиться в том, что его единственный сын и наследник готов принять управление поместьем на себя и сохранить честь дома Алмейдо.

Он же намеревался провести остаток своих дней на окраине Рио-де-Жанейро, в небольшом домике у берега тихого озера с прозрачной, чистой водой, довольствуясь доходами от фазенды и сбережениями.

Однако было бы заблуждением полагать, что Леонсио тотчас же, по прибытии, примется за ведение дел.

Он не испытывал ни малейшего желания управлять плантацией, а занятие работорговлей вызывало у него глубокое отвращение.

Его ум и амбиции были поглощены рискованными торговыми проектами, сулившими огромные прибыли, — лишь в этом он видел путь к быстрому и значительному росту родового состояния.

Но теперь, привыкший к роскошной жизни в Париже, он с беспечной лёгкостью расточал отцовские средства, предаваясь соблазнам светского общества: элегантным костюмам, великолепным балам, театрам и опере с её чарующей музыкой и виртуозной игрой актёров.

Что касается лекций в университете, посещал он их нерегулярно — чаще по собственной воле, нежели из усердия, хотя среди преподавателей были весьма известные личности.

Леонсио был выше среднего роста.
 
Его лицо отличали строгие аристократические черты: прямой нос, высокий лоб и выразительный подбородок.

Аккуратно подстриженные усы придавали ему особый шарм.

Тёмные волосы были гладко зачёсаны назад, с лёгкими прядями у висков.

Всем своим видом он излучал уверенность, невольно притягивая к себе взгляды парижских дам.

Любил ли он женщин? Без сомнения, любил.

Но, несмотря на всю свою красоту и обаяние, ни одна из них не смогла завоевать его сердце.
 
Долгие годы он проводил вдали от отчего дома, и это время, наполненное учёбой и самостоятельной жизнью, сделало его более зрелым и рассудительным.

Это вовсе не означало, что он отказывался от любовных утех. Напротив, свои плотские помыслы он подкреплял ещё более развратной практикой.

Командор замер у приоткрытого окна гостиной, любуясь видом вечернего сада.

Перед его взором раскинулся восхитительный пейзаж: апельсиновые деревья, усыпанные золотистыми плодами, соседствовали со стройными пальмами, а яркие тропические кусты гибискуса выступали среди листвы, озарённые мягким тёплым светом.

Лёгкий ветерок доносил запах трав и цветов.

Жаркий день клонился к закату.

На лугу, покрытом сочной зеленью, протяжно блеяли овцы.

Неподалёку от них под тенистыми кронами акаций лежали коровы, лениво пережёвывая корм и прогоняя хвостами докучливых насекомых.

Вокруг усадьбы семенила домашняя птица.

С левой стороны благоуханного сада располагался широкий двор, где тянулись деревянные бараки — жилища невольников.

Там же находились амбары и загоны для скота.

Из дверей и окон доносились голоса и шаги: одни несли воду, другие тащили тяжёлые корзины, доверху наполненные апельсинами, третьи спешили между строениями.

Каждый шаг был подчинён строгому распорядку.

Командор погрузился в раздумья, мысленно возвращаясь к Эстер.

Её чрезмерная опека над молодой мулаткой, с раннего детства жившей в их доме, вызывала у него раздражение.

Мало того, что она воспитала её как принцессу, обучив грамоте, изысканным манерам и игре на фортепиано, — она ещё и позволяла ей сидеть за одним столом с ним.

Всё это не укладывалось в его голове.

Изаура была такой же рабыней, как и прочие, но занимала особое положение и выполняла лишь лёгкие поручения по дому.

Командор считал такие вольности излишними, и всё же вынужден был терпеть, чтобы не выслушивать упрёки жены.

Тем не менее в глубине души он понимал: Эстер всегда мечтала о дочери, а родила беспутного сына.

Леонсио...

Это имя вызывало в нём уже не только гордость, но и раздражение.

Остепенился ли он за эти годы или стал ещё упрямее?

Командор медленно прошёлся по гостиной, держа руки за спиной.

— Леонсио слишком долго живёт вдали от реальности, — произнёс он наконец, словно продолжая разговор, которого уже не было.

Эстер подняла на него взгляд.

— Он живёт так, как вы сами ему позволили, — тихо ответила она.

Эти слова не были упрёком — скорее усталым признанием.

В гостиной повисло молчание.

Из коридора донеслись едва уловимые шаги.

На мгновение в дверном проёме показалась тень и тут же исчезла.

Командор заметил её боковым зрением, но не придал этому значения.

Эстер, однако, задержала взгляд на дверном проёме чуть дольше обычного.

— Изаура? — негромко позвала она.

Ответа не последовало.

— Она только что была здесь, — добавила Эстер, будто объясняя сама себе.

— Ей не место в таких разговорах, — холодно отрезал командор.

Эстер промолчала, но её взгляд выражал несогласие.

Она сложила письмо.

— Леонсио вернётся, — сказала она после паузы. — И всё переменится.

Командор коротко ухмыльнулся.

— Переменится? Он вернётся, чтобы распоряжаться тем, что ему не принадлежит.

— Это его дом.

— Дом ещё не делает человека хозяином.

— Он ваш сын.

— Именно поэтому ему придётся многому научиться.

Эстер прижала письмо к груди, словно боялась, что и эти строки могут ускользнуть, исчезнуть, как годы, проведённые вдали от сына.

Она долго молчала, собираясь с мыслями.

— Вы можете сколько угодно судить его, — с горечью произнесла она. — Но для меня он прежде всего мой мальчик.

Я люблю его так же сильно, как в тот день, когда впервые взяла на руки.

Она ненадолго замолчала, стараясь справиться с волнением.

— Вы даже не представляете, как я по нему скучаю… Как мне хотелось бы обнять его.

Я каждый день молю Бога, чтобы он был жив и здоров… чтобы однажды переступил порог этого дома.

Командор опустился в кресло и устало провёл ладонью по подлокотнику.

— Посмотрим, чему научила его жизнь, — произнёс он уже спокойнее. — Годы умеют ломать людей быстрее, чем отцовские наставления.

Эстер ничего не ответила.

Она лишь осторожно разгладила сложенное письмо, словно в нём ещё оставалось тепло рук сына.

Догорали последние лучи солнца. Гостиная постепенно погружалась в сумерки.

В коридоре послышался лёгкий шорох.

Командор насторожился.

— Изаура, — произнёс он громче прежнего. — Если ты там, войди.

Несколько секунд никто не отвечал.

Затем в дверном проёме появилась девушка.

Она остановилась на пороге, опустив глаза, и почтительно склонила голову.

— Простите, сеньор... Я не хотела подслушивать.

— Но подслушивала, — холодно заметил командор.

Изаура вздрогнула.

— Я... услышала голоса, когда несла свечи в гостиную. Хотела войти, но поняла, что разговор важный.

Эстер мягко взглянула на неё.

— Не бойся. Подойди.

Девушка приблизилась и, бережно поставив на стол серебряный подсвечник, зажгла свечи одну за другой.

Мягкий свет озарил комнату, сгладив суровые черты лица командора.





Медовый вечерний свет мягко ложился на стены гостиной, когда в воздухе повисла тишина. Эстер продолжала сидеть на диване и, положив письмо рядом с собой, углубилась в чтение книги. Командор же стоял возле окна, погружённый в свои мысли.
В широко распахнутых дверях показалась рабыня, в тёмно-синем переднике.
— Сеньор командор, — едва слышно сказала она, — Управляющий просит известить, что желает видеть вас.
— Пусть ожидает меня в кабинете, — сдержанно ответил командор.
Он ещё раз устремил взгляд на жену и направился к выходу.
— Вы поужинаете со мной в столовой? — спросила Эстер с привычной нежностью.
Командор застыл у порога, не оборачиваясь.
— Не жди меня, — сухо ответил он.
— У вас есть срочные дела?
— Да. Мне нужно посвятить вечер работе с управляющим.