Рабыня Изаура

— Это письмо от Леонсио? — с едва скрываемым волнением спросила донья Эстер, подходя к мужу.

— Да, оно пришло вчера утром, —  ответил командор Алмейдо, сложив лист вдвое и протянув жене.

Она бережно развернула письмо и принялась читать.

Написано оно было сдержанно: их единственный сын не был склонен к излиянию чувств.

— Он здоров?

— Пишет, что здоров.

— А учёба?

— Идёт успешно.

Эстер вздохнула. Её пальцы невольно сжали край бумаги.

— Семь долгих лет прошло, а мне до сих пор кажется, что он только вчера уехал из поместья, — тихо сказала она. — Возможно, ему не следовало покидать нас в столь юном возрасте.

Командор поджал губы.

— Леонсио должен помнить, ради какой цели он находится в Париже, — холодно ответил он. — Я вложил в его образование немалые средства.

Повисло молчание.

Эстер направилась к дивану, стоявшему посреди гостиной, и, устроившись на нём, продолжила чтение письма.

Командор, заложив руки за спиной, подошёл к приоткрытому окну, выходящему в сад.

Лицо его оставалось непроницаемым, однако внутри нарастало раздражение: он не выносил подобных разговоров.

В его мире не было места сентиментальности.

На принадлежавших ему плантациях сахарного тростника десятки рабов трудились под палящим солнцем, повинуясь воле своего господина.

Большинство из них было обречено на жизнь, полную страданий.

Но Алмейдо это нисколько не заботило: важнее было, чтобы фазенда приносила доход.

В окрестностях Кампоса она считалась одной из самых богатых.

Однако мало кто задумывался, какой ценой доставалось это богатство.

Когда солнце заходило за горизонт, можно было увидеть, как вереницы измученных трудом невольников тянулись к своим ветхим баракам. Их одежда была изорвана, а ступни покрыты мелкими трещинами от долгой ходьбы по раскалённой земле.

Возле одного из бараков стоял управляющий и отдавал последние распоряжения.

Это был Франсиско — человек с густой седой бородой и пронзительным взглядом.

Его голос звучал холодно и властно.

Этот человек неукоснительно соблюдал порядок в хозяйстве, сохраняя тот уклад, который командор считал единственно верным.

Франсиско почти никогда не оставался один.
Обычно за ним следовали вооружённые карабинами всадники, готовые исполнить его приказ.

Стоило ему где-нибудь появиться в сопровождении этих людей, как разговоры тотчас смолкали.

Каждый из рабов был уверен: малейшее неповиновение не останется безнаказанным.

Дочитав последние строки письма, Эстер подняла взгляд на мужа, стоявшего у окна спиной к ней.

Она давно свыклась с его властным нравом и знала, что перечить ему нет смысла.

— Я не сомневаюсь в вашем решении, — едва слышно сказала она. — Мне лишь не хватает присутствия сына.

Командор промолчал.

Он не считал себя обязанным давать объяснения кому бы то ни было, даже собственной жене.

Он отлично понимал: обучение Леонсио за рубежом обошлось ему в целое состояние.

На эти деньги можно было расширить поместье, увеличить число рабов или закупить скот у местных торговцев.

К тому же сын явно что-то таил.

Сумма, которую он попросил переслать к завершению учёбы, была столь значительной, что даже для него её выплата оказалась ощутимой.

В своих редких письмах он пытался оправдаться, объясняя внезапные расходы — то на аренду жилья, то на дополнительные занятия по юридическим дисциплинам.

Командор не верил ни единому слову: тех денег, которые он пересылал, должно было хватать на всё необходимое.

Он едва сдерживал порыв гнева.
 
К облегчению отца, годы учёбы подходили к завершению, и вскоре Леонсио должен был вернуться на фазенду.

С раннего детства их сын рос капризным и своенравным.

Школьные занятия давались ему нелегко, и лишь благодаря щедрому покровительству командора он переходил из класса в класс.

В семье же его слабости всегда находили снисхождение.

Эстер чрезмерно баловала его, потакая капризам.

Ему же не доставало времени заниматься воспитанием.
 
С утра до позднего вечера он сидел в просторном, залитом солнечным светом кабинете, погружённый в бумаги и дела имения.

Управление большим хозяйством требовало опыта, знаний и полной отдачи.

Но теперь всё обстояло иначе: командор достиг почтенного возраста и страдал от множества недугов.

Силы его угасали, а волосы покрывались сединой.

Размышления о будущем всё чаще тяготили его душу и лишали привычной твёрдости, с какой он прежде смотрел на завтрашний день.
 
Но предаваться этим мыслям было некогда.

В скором времени ему предстояло лично убедиться в том, что его единственный сын и наследник готов принять на себя управление поместьем и сохранить честь дома Алмейдо.

Он же намеревался провести остаток своих дней на окраине Рио-де-Жанейро, в небольшом домике у берега тихого озера, довольствуясь доходами от фазенды и сбережениями.

Но было бы заблуждением полагать, что Леонсио тотчас же по прибытии возьмётся за ведение дел.

Он не испытывал ни малейшего желания управлять фазендой, а сама мысль о работорговле вызывала у него отвращение.

Его ум и амбиции были поглощены рискованными торговыми предприятиями, сулившими огромные прибыли, — лишь в этом он видел путь к быстрому приумножению родового состояния.

Во время учёбы Леонсио не раз покидал Париж, отправляясь в путешествия по другим европейским странам и открывая для себя их культуру и традиции.

Вольная жизнь давала ему всё, к чему он стремился: роскошные наряды, балы, театры.

На эти удовольствия он с лёгкостью расточал отцовские средства, восхищаясь искусством прославленных актёров.

К обучению, однако, он не проявлял подобного усердия: лекции в университете посещал нерегулярно — лишь тогда, когда сам того желал, а не из чувства долга, хотя среди преподавателей были весьма известные личности.

Леонсио был человеком среднего роста.

Его лицо отличали строгие аристократические черты: прямой нос, высокий лоб и выразительный подбородок.

Аккуратно подстриженные усы придавали его облику особую привлекательность.

Тёмные волосы были гладко зачёсаны назад, лишь у висков выбивались небольшие пряди.

Всем своим видом он излучал уверенность, невольно притягивая к себе взгляды парижских дам.

К женщинам он никогда не оставался равнодушен, оказывая им знаки внимания и покупая всякие безделушки.

Однако, несмотря на свою красоту и обаяние, ни одной из них не удалось завоевать его сердце.

Это вовсе не означало, что он отказывался от любовных утех. Напротив, он охотно предавался им, став одним из постоянных клиентов дома доньи Эулалии.

Командор замер у приоткрытого окна гостиной, любуясь вечерним пейзажем.

Перед его взором открывался живописный вид: апельсиновые деревья соседствовали со стройными пальмами, а яркие кусты гибискуса красовались среди густой листвы, озарённой мягким светом.

В воздухе разливался аромат трав и цветов.

Жаркий сентябрьский день клонился к закату.

На лугу, покрытом сочной зеленью, протяжно блеяли овцы.

Неподалёку от них под тенистыми кронами акаций лежали коровы, лениво пережёвывая корм и прогоняя хвостами докучливых насекомых.

По двору усадьбы сновала домашняя птица.

У дальней стороны сада располагался широкий двор, где тянулись деревянные бараки — жилища невольников.

Там же находились амбары и загоны для скота.

Рабы были заняты привычными делами: одни несли воду, другие тащили тяжёлые корзины, доверху наполненные апельсинами, третьи спешили исполнить приказания.

Вся их жизнь была подчинена строгому распорядку.

Командор погрузился в раздумья, мысленно возвращаясь к Эстер.

Её чрезмерная опека над молодой мулаткой, с раннего детства жившей в их доме, вызывала у него раздражение.

Мало того, что она воспитала её как принцессу, обучив грамоте, манерам и игре на фортепиано, — она ещё и позволила ей сидеть за одним столом с ним.

Всего этого он не мог постичь.

Изаура была такой же рабыней, как и прочие, но пользовалась необычной для её положения привилегией и выполняла лишь лёгкие поручения по дому.

Алмейдо считал подобные вольности излишними, и всё же вынужден был терпеть их, дабы не выслушивать упрёки жены.

Тем не менее в глубине души он понимал: Эстер всегда мечтала о дочери, а родила упрямого сына.

Леонсио...

Это имя всё чаще вызывало в нём раздражение.

Изменился ли он за эти годы или, напротив, стал ещё своенравнее?

Командор развернулся и медленно прошёлся по гостиной, держа руки за спиной.

— Леонсио слишком долго живёт вдали от реальности, — наконец произнёс он, словно продолжая разговор, которого уже не было.

Эстер подняла на него взгляд.

— Он живёт так, как вы сами ему позволили, — тихо произнесла она.

Эти слова не были упрёком — скорее усталым признанием.

Он не ответил.

На мгновение в дверном проёме показалась тень, и тут же исчезла.

Командор заметил её краем глаза, но не обратил внимания.

Эстер, однако, продолжала смотреть в сторону дверного проёма.

— Изаура? — негромко позвала она.

Ответа не последовало.

— Она только что была здесь, — произнесла Эстер, будто убеждая саму себя.

— Рабыне не место в таких разговорах! — холодно отрезал командор.

Эстер промолчала, но лёгкое движение её губ выдало несогласие.

Она сложила письмо.

— Леонсио вернётся, — сказала она после паузы. — И всё непременно изменится к лучшему.

Командор ухмыльнулся.

— Изменится к лучшему? Он вернётся, чтобы вдоволь насытиться моими деньгами.

— Это его дом.

— Дом ещё не делает человека хозяином.

— Он ваш сын.

— Именно поэтому ему придётся многому научиться.

Эстер прижала письмо к груди, словно боялась выпустить из рук единственное, что связывало её с сыном.

Она долго молчала, собираясь с мыслями.

— Вы можете сколько угодно судить его, — тихо произнесла она. — Но для меня он прежде всего мой мальчик. Я люблю его так же сильно, как и в тот день, когда впервые взяла его на руки.

Никакие деньги не стоят лет, которые он провёл вдали от семьи.

— Любить мало! — резко возразил командор. — Когда-нибудь ему предстоит управлять всем этим хозяйством. Здесь одного материнского сердца недостаточно.

Эстер опустила глаза, стараясь справиться с волнением.

— Он ведь семь лет учился. Неужели вы не допускаете мысли, что он вернётся другим человеком? Вы уже осудили его, хотя он ещё не успел переступить порог этого дома.

Иногда ему нужен был отец, а не наставник, — тихо добавила она.

— Довольно! Я допускаю только то, что вижу. А пока я вижу лишь бесконечные счета и письма с просьбами о деньгах.

Командор сел в кресло у стены и провёл ладонью по резному подлокотнику.

— Посмотрим, чему научила его жизнь, — произнёс он уже спокойнее. — Годы умеют ломать сыновей быстрее, чем отцовские поучения.

Эстер ничего не ответила.

Она лишь осторожно разгладила сложенное письмо, словно на нём ещё оставалось тепло рук сына. Больше всего на свете ей хотелось увидеть его и после долгих лет разлуки вновь заключить в свои объятия.

Угасали последние лучи солнца. Гостиная погружалась в сумерки.

В коридоре послышался шорох.

Командор насторожился.

— Изаура, — произнёс он громче прежнего. — Войди.

Несколько секунд никто не отвечал.

Затем на пороге появилась девушка.

Одета она была в скромное кремовое платье с аккуратным белым воротничком.

В её глазах застыла растерянность.

— Простите, сеньор... Я не хотела подслушивать, — произнесла она.

— Но подслушивала, — холодно заметил командор.

— Я... услышала голоса, когда несла сюда подсвечник. Хотела войти, но решила не мешать.

Эстер тихо позвала её.

— Войди, дочка. Не бойся.

Изаура приблизилась к массивному столу в центре гостиной, накрытому белой скатертью, и, поставив на него серебряный подсвечник, зажгла свечи одну за другой.

Тёплый свет наполнил комнату, сгладив суровые черты лица командора.

Казалось, напряжение, ещё недавно витавшее в воздухе, понемногу отступало.

— Изаура, распорядись, пожалуйста, чтобы сегодня стол накрыли в гостиной. Мы все вместе поужинаем здесь.

— Хорошо, крёстная.

Девушка поспешила исполнить поручение.

Эстер подошла к комоду у стены, выдвинула верхний ящик и положила в него письмо.

Спустя несколько минут в гостиную вошли служанки в белых передниках и без промедления принялись накрывать к ужину. Вскоре всё было готово: на столе появились ароматное жаркое, свежий хлеб, блюда с овощами и хрустальный графин с вином.

Некоторое время царило молчание, нарушаемое лишь тихим звоном столовых приборов.

Эстер заговорила первой:

— Я хотела бы попросить вас помочь Приюту Святого Антония, — произнесла она. — Настоятельница Мария сообщила мне, что детям не хватает одежды и лекарств.

Командор не ответил сразу. Он неторопливо доел жаркое, затем взял со стола графин и налил себе бокал вина.

Эстер слишком хорошо знала его, чтобы принять это молчание за равнодушие.

Под суровой внешностью мужа она видела человека, который редко говорил о своих чувствах, но всегда выполнял свой долг.

— Какая сумма потребуется? — наконец спросил он.

— Двадцать пять милрейсов, — ответила Эстер. — Этого должно хватить.

Командор едва заметно кивнул.

— Хорошо. Завтра распоряжусь, чтобы Франсиско выдал необходимую сумму.

Эстер с благодарностью посмотрела на мужа.

— Спасибо, Алмейдо! Я знала, что вы не откажете.

Она на мгновение умолкла, представляя долгожданную встречу с сыном.

— Я так счастлива, что вскоре Леонсио вернётся домой. Столько лет я ждала этого дня, — продолжила она. — Каждое его письмо заставляло меня думать о том, насколько он повзрослел за эти годы.

Изаура, отломив небольшой кусочек хлеба, подняла на Эстер взгляд и тихо сказала:

— Я тоже рада за вас, крёстная. Наверное, сеньор Леонсио очень изменился?

Эстер ласково улыбнулась ей.

— Благодарю тебя, дитя. Надеюсь, что изменился.

Командор сделал последний глоток вина и поставил пустой бокал на стол.

— Измениться может каждый, — сухо заметил он. — Но далеко не каждый достоин стать наследником.

Эстер спокойно посмотрела на мужа.

— Не будем судить его заранее. Пусть сначала вернётся домой.

Жануария сегодня превзошла саму себя, — продолжила она, отложив вилку. — Телятина получилась необыкновенно нежной.

— Жануария будет рада услышать, что ужин пришёлся вам по вкусу, — оживилась Изаура. — Она всегда старается приготовить для нас что-нибудь особенное.

— Она и вправду умеет порадовать нас своими блюдами, — согласилась Эстер.
 
За окнами опускались вечерние сумерки.

Мягкий свет свечей скользил по стенам и старинной мебели.

Каждый из присутствующих был погружён в свои мысли.

В глубине двора протяжно залаяли собаки.

Изаура осторожно промокнула салфеткой губы, положила её рядом с тарелкой и поднялась из-за стола.

— Если вы больше не нуждаетесь во мне, крёстная, позвольте пожелать вам доброй ночи.

— Доброй ночи, дитя моё.

Девушка вышла из гостиной.

Командор проводил её взглядом.

— Ты по-прежнему относишься к ней как к родной дочери, — произнёс он уже без резкости.

— Потому что она давно стала частью нашей семьи, — тихо ответила Эстер.

Алмейда быстро поднялся со стула.

— Доброй ночи, Эстер, — сказал он.

— Доброй ночи вам.

Он направился в свою комнату в тяжёлом расположении духа.

В Париже у него не было доверенных лиц, и он не знал, куда исчезают его деньги.

«Ничего, — подумал он, — вскоре Леонсио вернётся, и тогда наконец состоится разговор, которого я так долго ждал».

Эстер ещё некоторое время сидела за столом, размышляя о муже. Годы нисколько не изменили его нрав. Впрочем, у него были свои слабости: страсть к портвейну и карточной игре.

Случалось, он не возвращался домой до рассвета.

Она не одобряла его поступков, но давно смирилась с тем, что спорить с ним бесполезно.

Вошла служанка и принялась убирать со стола.

Эстер поднялась.

Завтра она должна была отправиться в Приют Святого Антония, чтобы навестить сирот, нуждавшихся в помощи.

С этой мыслью она удалилась в свою спальню.

В небольшой комнате на втором этаже Изаура не могла уснуть, думая о скором возвращении сеньора Леонсио из Парижа.

Мысль о том, что образованный человек будет волен распоряжаться собственной жизнью, пробуждала в ней тревогу.

Она вздохнула. К чему были её знания и утончённые манеры, если она оставалась рабыней, не имевшей права самой выбирать свою участь?

Но иногда, в минуты уединения, она позволяла себе мечтать. Ей грезилось, что однажды наступит день, когда она обретёт свободу.

Эта мечта казалась ей несбываемой. И всё же в глубине души она не могла окончательно примириться со своей судьбой.

Изаура ещё долго лежала в постели, прислушиваясь к шелесту листвы за окном и далёкому лаю собак.

Наконец веки её сомкнулись, и она незаметно для самой себя погрузилась в мир сновидений.

С первыми лучами солнца фазенда Алмейды пробуждалась к новому дню.

Она располагалась у подножия высоких холмов, покрытых тропическим лесом.

Вокруг неё раскинулись сады и обширные пастбища.

Среди этого великолепия возвышался просторный двухэтажный дом с изящным фасадом.

В его стенах начиналась привычная утренняя суета.

На кухне толстая Жануария уже хлопотала у очага, а молодая служанка Санта помогала ей с завтраком.

Обе — негритянки.

Кухня находилась в заднем крыле дома, на первом этаже, и была на удивление тесной, с одним узким окном, выходившим в хозяйственный двор.

У дальней её стены размещалась кирпичная печь с широким основанием и потемневшим от огня сводом.

Напротив печи стоял длинный деревянный стол.

Воздух был наполнен ароматами хлеба и свежесваренного кофе.

У стола Санта нарезала овощи большим кухонным ножом.

— Донья Эстер с самого утра отправилась в Приют Святого Антония, — сказала она.

— Ради несчастных сирот она готова подняться на рассвете, — ответила Жануария.

— Добрая у неё душа.

— За всю свою жизнь я не встречала женщины добрее доньи Эстер. Сколько она натерпелась со своим мужем — одному Богу известно...

— Вы о командоре? — спросила Санта.

— А о ком же ещё?! — бросила кухарка. — Ночами бедняжка дожидалась его возвращения, проливая слёзы...

— И все эти годы терпела?

— Терпела... Что ещё ей оставалось?..

Жануария тяжело вздохнула.

— Командор всегда полагал, что ему дозволено всё: играть в карты, пить вино, предаваться любовным утехам...

— И госпожа всё это знала? — удивлённо спросила Санта.

— Конечно, знала, — раздражённо ответила Жануария. — Разве от неё что-либо скроешь, когда весь дом видит, как Алмейда возвращается под самое утро?

Она ненадолго замолчала.

— Многое пришлось пережить донье Эстер за эти годы. Но Господь не оставил её без милости.

После стольких страданий послал ей девочку, которая стала для неё как дочь.

— Изауру? — спросила Санта.

— Изауру, — отозвалась Жануария.

— Значит, донья Эстер её любит?

— Любит? — переспросила кухарка. — Да она души в ней не чает.

Стоит ей опечалиться, как донья Эстер тут же старается узнать, что её тревожит.

Для неё нет большей радости, чем видеть Изауру счастливой.

Санта улыбнулась и снова принялась за овощи.

Кухарка помешала бульон в большом чугунном котле и попробовала его деревянной ложкой.

— Чего-то соли не хватает, — пробормотала она.

Санта отложила нож и пододвинула ей солонку.

— Вот, возьми.

Жануария взяла немного соли, добавила её в котёл и снова принялась помешивать.

— Знаешь, а Изаура ведь красивая, — вдруг сказала Санта. — Я иной раз сама не могу понять, как природа могла наделить её такой внешностью.

— Да, — согласилась Жануария. — Девушка она — глаз не отвести!

И кожа у неё светлая, почти белая. Лицо нежное, волосы тёмные и густые...

— Иногда даже трудно поверить, что она родилась рабыней.

— Её мать была мулаткой, а отец — португалец, — пояснила Жануария. — От него ей и досталась такая светлая кожа.

Санта задумалась, затем тихо произнесла:

— Наверное, поэтому на неё все и обращают внимание.

— Красота — не главное в жизни, дитя, — заметила кухарка. — У Изауры доброе сердце.

Вот за это донья Эстер её и любит.

— Я слышала, что мать Изауры умерла при родах.

— Да, это правда.

Санта на мгновение застыла с ножом в руке.

— Какая горькая судьба...

Она снова принялась нарезать лук на деревянной доске, но нож вдруг выскользнул из её пальцев и со звоном упал на каменный пол.

— Не торопись! — строго сказала Жануария.

— Я не хотела, — растерянно ответила Санта.

Она подняла нож и положила его на стол.

— Надо быть осторожнее, — заметила кухарка. — Сначала смотри, что делаешь, а потом уже берись за работу.

— Да, я буду осторожнее, — тихо ответила Санта.

Жануария сняла с огня кофейник и налила кофе в небольшую фарфоровую чашку.

Поставив её на серебряный поднос, она взглянула на служанку.

— Отнеси командору в кабинет.

Санта вытерла руки о фартук и осторожно взяла поднос.

— Будь аккуратнее.

Она молча кивнула.

В своём роскошном кабинете на втором этаже Алмейда просматривал разложенные на столе документы.

Некоторые из них он перепроверял по нескольку раз.

Это были хозяйственные ведомости и отчёты управляющего.

Особых причин для беспокойства не было.

Но с годами у него выработалась привычка никому не верить на слово и во всём убеждаться самому.

В дверь постучали.

— Войдите.

Служанка тихо переступила порог, держа перед собой серебряный поднос.

— Ваш кофе, сеньор.

Алмейда поднял взгляд от бумаг.

— Поставь на стол.

Санта подошла и бережно поставила чашку с кофе на стол.

— Что-нибудь ещё?

— Да. Пусть управляющий сейчас же явится ко мне.

— Слушаюсь, сеньор.

Служанка слегка склонила голову и вышла, прикрыв за собой дверь.

Кабинет был обставлен добротной старинной мебелью из тёмного дерева.

Вдоль стен тянулись шкафы с длинными рядами книг и аккуратно уложенными подшивками документов.

В центре стоял массивный письменный стол.

Высокие окна выходили в сад.

Алмейда задумался.

За долгие годы кабинет стал неотъемлемой частью его жизни.

Эти стены были свидетелями важных решений, продолжительных разговоров и деловых встреч.

Однако не всегда всё складывалось так, как ему хотелось.

Порой привычный ход дел нарушался непредвиденными обстоятельствами, требовавшими немедленного решения.

Но опыт и рассудительность помогали ему находить выход даже из самых непростых ситуаций.

В дверь снова постучали.

— Войдите.

Франсиско вошёл и остановился у двери.

— Вы хотели меня видеть, сеньор?