Рабыня Изаура

— Это письмо от Леонсио? — спросила донья Эстер, подходя к мужу в гостиной.

— Да, оно пришло вчера утром, — ответил командор Алмейдо, сложив лист вдвое и протянув жене.

Она бережно развернула письмо и принялась читать.

Написано оно было крайне сдержанно: их единственный сын не был склонен к излиянию чувств.

— Он здоров?

— Сообщает, что здоров.

— А учёба?

— Идёт успешно.

Эстер вздохнула. Её пальцы невольно сжали край бумаги.

— Семь долгих лет прошло, а мне до сих пор кажется, что он только вчера уехал из поместья, — тихо сказала она. — Возможно, ему не следовало покидать нас в столь юном возрасте.

Командор поджал губы.

— Леонсио должен помнить, ради какой цели он находится в Париже, — холодно ответил он. — Я вложил в его образование немалые средства.

Повисло молчание.

Эстер медленно подошла к дивану, стоявшему посреди гостиной, и, устроившись на нём, продолжила чтение письма.

Командор, заложив руки за спиной, направился к окну, выходящему в апельсиновый сад.

Лицо его оставалось непроницаемым, однако внутри нарастало раздражение: он не выносил подобных разговоров.

В его мире не было места чувствам.

На принадлежавших ему плантациях сахарного тростника десятки темнокожих рабов трудились под палящим солнцем, повинуясь лишь воле своего господина.

Большинство из них было обречено на жизнь, полную страданий.

Но Алмейдо это совершенно не заботило: гораздо важнее было, чтобы фазенда приносила доход.

В окрестностях Кампоса она считалась одной из самых богатых. Но мало кто задумывался, какой ценой доставалось это богатство.

Когда солнце заходило за горизонт, можно было увидеть, как десятки измученных непосильным трудом невольников тянулись к своим тесным баракам. Их одежда была изорвана, а ступни покрыты мелкими трещинами от долгой ходьбы по раскалённой земле.

Во дворе уже разгорались костры. Едкий дым поднимался в безмолвное вечернее небо, смешиваясь с запахом сушёной травы.

Возле одного из бараков стоял управляющий и отдавал распоряжения на следующий день.

Это был Франсиско — человек с густой седой бородой и пронзительным взглядом.

Его голос звучал холодно и властно.

Он строго следил за порядком в хозяйстве, поддерживая тот уклад, который командор считал единственно верным.

Франсиско почти никогда не оставался один.
Обычно за ним следовали несколько вооружённых карабинами всадников, готовых исполнить его приказ.

Стоило ему появиться возле бараков в сопровождении этих людей, как разговоры тотчас смолкали.

Каждый знал: малейшее неповиновение не останется безнаказанным.

На всей фазенде ещё не было раба, который хотя бы раз не испытал на себе его кнута.

Дочитав последние строки письма, Эстер подняла взгляд на мужа, стоявшего у окна спиной к ней.

Она давно свыклась с его властным нравом и уже знала, как себя вести.

— Я не сомневаюсь в вашем решении, — едва слышно сказала она. — Мне лишь не хватает присутствия сына.

Командор промолчал.

Он не считал себя обязанным отчитываться перед кем бы то ни было, даже перед собственной женой.

Он понимал одно: обучение Леонсио за рубежом обошлось ему в целое состояние.

На эти деньги можно было расширить поместье, увеличить число рабов или закупить скот у местных торговцев.

К тому же сын явно что-то таил.

Сумма, которую он попросил переслать к завершению учёбы, была столь значительной, что даже для него её выплата стала испытанием.

В своих редких письмах он пытался оправдаться, объясняя внезапные расходы — то на аренду жилья, то на дополнительные занятия, то на обучение в юридическом факультете.

Командор не верил ни единому слову: тех денег, которые он пересылал, должно было хватать на всё необходимое.

Он едва сдерживал порыв гнева.
 
К счастью, обучение Леонсио подходило к завершению, и он вскоре должен был вернуться на фазенду.

С раннего детства их сын рос капризным и своенравным.

Учёба в школе давалась ему нелегко, и лишь благодаря щедрому покровительству командора он переходил из класса в класс.

Эстер слишком баловала его, потакая капризам.

Ему же не хватало времени уделять внимание воспитанию.
 
С утра до позднего вечера он сидел в просторном, залитом солнечным светом кабинете, погружённый в бумаги и дела имения.

Управление большим хозяйством требовало опыта, знаний и полной отдачи.

Но теперь всё обстояло иначе: он достиг почтенного возраста и страдал от множества недугов.

Силы его угасали, а волосы покрывались сединой.

Размышления о будущем всё чаще тяготили его душу и лишали привычной твёрдости, с какой он прежде смотрел на завтрашний день.
 
Но предаваться этим мыслям было некогда.

В скором времени ему предстояло лично убедиться в том, что его единственный сын и наследник готов принять на себя управление поместьем и сохранить честь дома Алмейдо.

Он же намеревался провести остаток своих дней на окраине Рио-де-Жанейро, в небольшом домике на берегу тихого озера, довольствуясь доходами от фазенды и сбережениями.

Однако было бы заблуждением полагать, что Леонсио тотчас же по прибытии возьмётся за ведение дел.

Он не испытывал ни малейшего желания управлять фазендой, а сама мысль о работорговле вызывала у него отвращение.

Его ум и амбиции были поглощены рискованными торговыми предприятиями и спекуляциями, сулившими огромные прибыли, — лишь в этом он видел путь к быстрому приумножению родового состояния.

Между тем привыкший к роскошной жизни в Париже, он с беспечной лёгкостью расточал отцовские средства на изысканные наряды, балы и театры, восхищаясь искусством прославленных актёров.

Что касается лекций в университете, посещал он их нерегулярно — лишь тогда, когда сам того желал, а не из чувства долга, хотя среди преподавателей были весьма известные личности.

Леонсио был среднего роста.

Его лицо отличали строгие аристократические черты: прямой нос, высокий лоб и выразительный подбородок.

Аккуратно подстриженные усы придавали ему особый шарм.

Тёмные волосы были гладко зачёсаны назад, лишь у висков выбивались небольшие пряди.

Всем своим видом он излучал уверенность, невольно притягивая к себе взгляды парижских дам.

К женщинам он никогда не оставался равнодушен.

Однако несмотря на свою красоту и обаяние, ни одной из них не удалось завоевать его сердце.

Это вовсе не означало, что он отказывался от любовных утех. Напротив, он охотно предавался им, став одним из постоянных клиентов дома мадам Роуз.

Командор замер у приоткрытого окна гостиной, любуясь вечерним пейзажем.

Перед его взором открывался живописный вид: апельсиновые деревья, усыпанные золотистыми плодами, соседствовали со стройными пальмами, а яркие тропические кусты гибискуса красовались среди густой листвы, озарённые мягким светом.

В воздухе разливался аромат трав и цветов.

Жаркий сентябрьский день клонился к закату.

На лугу, покрытом сочной зеленью, протяжно блеяли овцы.

Неподалёку от них под тенистыми кронами акаций лежали коровы, лениво пережёвывая корм и прогоняя хвостами докучливых насекомых.

По двору усадьбы сновала домашняя птица.

С левой стороны сада располагался широкий двор, где тянулись деревянные бараки — жилища невольников.

Там же находились амбары и загоны для скота.

Рабы были заняты привычными делами: одни несли воду, другие тащили тяжёлые корзины, доверху наполненные апельсинами, третьи спешили исполнить приказания.

Вся их жизнь была подчинена строгому распорядку.

Командор погрузился в раздумья, мысленно возвращаясь к Эстер.

Её чрезмерная опека над молодой мулаткой, с раннего детства жившей в их доме, вызывала у него раздражение.

Мало того, что она воспитала её как принцессу, обучив грамоте, изысканным манерам и игре на фортепиано, — она ещё и позволила ей сидеть за одним столом с ним.

Подобное казалось ему немыслимым — это противоречило всем устоям общества.

Изаура была такой же рабыней, как и прочие, но пользовалась необычной для её положения привилегией и выполняла лишь лёгкие поручения по дому.

Алмейдо считал такие вольности недопустимыми, и всё же вынужден был терпеть, дабы не выслушивать упрёки жены.

Тем не менее в глубине души он понимал: Эстер всегда мечтала о дочери, а родила упрямого сына.

Леонсио...

Это имя всё чаще вызывало в нём раздражение.

Изменился ли он за эти годы или стал ещё своенравнее?

Командор развернулся и медленно прошёлся по гостиной, держа руки за спиной.

— Леонсио слишком долго живёт вдали от реальности, — наконец произнёс он, словно продолжая разговор, которого уже не было.

Эстер подняла на него взгляд.

— Он живёт так, как вы сами ему позволили, — тихо произнесла она.

Эти слова не были упрёком — скорее усталым признанием.

Он не ответил.

На мгновение в дверном проёме показалась тень, и тут же исчезла.

Командор заметил её краем глаза, но не обратил внимания.

Эстер, однако, продолжала смотреть в сторону дверного проёма.

— Изаура? — негромко позвала она.

Ответа не последовало.

— Она только что была здесь, — произнесла Эстер, будто убеждая саму себя.

— Рабыне не место в таких разговорах! — холодно отрезал командор.

Эстер промолчала, но лёгкое движение её губ выдало несогласие.

Она сложила письмо.

— Леонсио вернётся, — сказала она после паузы. — И всё станет на свои места.

Командор ухмыльнулся.

— На свои места? Он вернётся, чтобы вдоволь насытиться моими деньгами.

— Это его дом.

— Дом ещё не делает человека хозяином.

— Он ваш сын.

— Именно поэтому ему придётся многому научиться.

Эстер прижала письмо к груди, словно боялась выпустить из рук единственное, что связывало её с сыном.

Она долго молчала, собираясь с мыслями.

— Вы можете сколько угодно судить его, — тихо произнесла она. — Но для меня он прежде всего мой мальчик. Я люблю его так же сильно, как в тот день, когда впервые взяла его на руки.

Никакие деньги не стоят лет, которые он провёл вдали от семьи.

— Любить мало! — резко возразил командор. — Когда-нибудь ему предстоит управлять всем этим хозяйством. Здесь одного материнского сердца недостаточно.

Эстер опустила глаза, стараясь справиться с волнением.

— Он ведь семь лет учился. Неужели вы не допускаете мысли, что он вернётся другим человеком? Вы уже осудили его, хотя он ещё не успел переступить порог этого дома.

Иногда ему нужен был отец, а не наставник, — тихо сказала она.

— Довольно!

Командор сел в кресло у стены и провёл ладонью по резному подлокотнику.

— Посмотрим, чему научила его жизнь, — произнёс он уже спокойнее. — Годы умеют ломать сыновей быстрее, чем отцовские поучения.

Эстер ничего не ответила.

Она лишь осторожно разгладила сложенное письмо, словно на нём ещё оставалось тепло рук сына. Больше всего на свете ей хотелось увидеть его и после долгих лет разлуки вновь заключить в свои объятия.

Угасали последние лучи солнца. Гостиная погружалась в сумерки.

В коридоре послышался лёгкий шорох.

Командор насторожился.

— Изаура, — произнёс он громче прежнего. — Войди.

Несколько секунд никто не отвечал.

Затем на пороге появилась девушка.

Одета она была в скромное кремовое платье с аккуратным белым воротничком.

В её глазах застыла растерянность.

— Простите, сеньор... Я не хотела подслушивать, — произнесла она.

— Но подслушивала, — холодно заметил командор.

— Я... услышала голоса, когда несла сюда подсвечник. Хотела войти, но поняла, что разговор важный.

Эстер тихо позвала её.

— Войди, дочка. Не бойся.

Изаура приблизилась к массивному столу в центре гостиной, накрытому белой скатертью, и, поставив на него серебряный подсвечник, зажгла свечи одну за другой.

Тёплый свет наполнил комнату, сгладив суровые черты лица командора.

Казалось, напряжение, ещё недавно витавшее в воздухе, понемногу отступало.

— Изаура, распорядись, пожалуйста, чтобы сегодня стол накрыли в гостиной. Мы все вместе поужинаем здесь.

— Хорошо, крёстная.

Девушка поспешила исполнить поручение.

Эстер подошла к комоду у стены, выдвинула верхний ящик и положила в него письмо.

Спустя несколько минут в гостиную вошли служанки в белых передниках и без промедления принялись накрывать к ужину. Вскоре всё было готово: на столе появились ароматное жаркое, свежий хлеб, блюда с овощами и хрустальный графин с вином.

Некоторое время царило молчание, нарушаемое лишь тихим звоном столовых приборов.

Эстер заговорила первой:

— Я хотела бы попросить вас помочь Приюту Святого Антония, — произнесла она после недолгой паузы. — Вчера настоятельница Мария сказала мне, что детям не хватает одежды и лекарств.

Командор не ответил сразу. Он неторопливо доел жаркое, затем взял со стола графин и налил себе бокал вина.

Эстер слишком хорошо знала его, чтобы принять это молчание за равнодушие.

Под суровой внешностью мужа она видела человека, который редко говорил о своих чувствах, но всегда выполнял свой долг.

— Какая сумма потребуется? — наконец спросил он.

— Двадцать пять милрейсов, — ответила Эстер. — Этого должно хватить.

Командор едва заметно кивнул.

— Хорошо. Завтра распоряжусь, чтобы Франсиско выдал необходимую сумму.

Эстер с благодарностью посмотрела на мужа.

— Спасибо, Алмейдо! Я знала, что вы не откажете.

Она на мгновение умолкла, представляя долгожданную встречу с сыном.

— Я так счастлива, что вскоре Леонсио вернётся домой. Столько лет я ждала этого дня, — продолжила она. — Каждое его письмо заставляло меня думать о том, как он возмужал за эти годы.

Изаура, отломив небольшой кусочек хлеба, подняла на Эстер взгляд и тихо сказала:

— Я тоже очень рада за вас, крёстная. Наверное, сеньор Леонсио очень изменился?

Она ласково улыбнулась ей.

— Благодарю тебя, дитя. Надеюсь, что изменился.

Командор сделал последний глоток вина и поставил пустой бокал на стол.

— Измениться может каждый, — сухо заметил он. — Но далеко не каждый достоин стать наследником.

Эстер спокойно посмотрела на мужа.

— Не будем судить его заранее. Пусть сначала вернётся домой.

Жануария сегодня превзошла саму себя, — продолжила она, отложив вилку. — Телятина получилась необыкновенно нежной.

— Она будет рада услышать, что ужин пришёлся вам по вкусу, — улыбнулась Изаура. — Жануария всегда старается приготовить для нас что-нибудь особенное.
 
Мягкий свет свечей едва заметно скользил по стенам и старинной мебели.

Каждый из присутствующих был погружён в свои мысли.

За окнами окончательно стемнело. Ветер шелестел листвой деревьев, а где-то в глубине двора протяжно залаяли собаки.

Изаура осторожно промокнула салфеткой губы, положила её рядом с тарелкой и поднялась из-за стола.

— Если вы больше не нуждаетесь во мне, крёстная, позвольте пожелать вам доброй ночи.

— Доброй ночи, дитя моё.

Девушка вышла из гостиной.

Командор проводил её взглядом.

— Ты по-прежнему относишься к ней как к родной дочери, — произнёс он уже без резкости.

— Потому что она давно стала частью нашей семьи, — тихо ответила Эстер.

Он промолчал и встал.

— Доброй ночи, Эстер, — сухо сказал он.

— Доброй ночи вам.

Алмейдо направился в свою комнату. Настроение у него было мрачным.

«Ничего, — подумал он, — вскоре Леонсио вернётся из Парижа, и тогда наконец состоится разговор, которого он так долго ждал».

Гостиная опустела.

Эстер ещё некоторое время сидела за столом, размышляя о муже. Годы нисколько не изменили его нрав. Впрочем, у него были свои пороки: портвейн и карточная игра на деньги.

Случалось, он не возвращался домой до рассвета.

Она не одобряла его поступков, но предпочитала молчать.

Спорить с ним было бесполезно.

Вошла служанка и принялась убирать со стола.

Эстер поднялась.

Завтра ей предстояло отправиться в Приют Святого Антония, чтобы навестить сирот, нуждавшихся в помощи.

С этой мыслью она удалилась в свою спальню.

В небольшой комнате на втором этаже Изаура долго не могла уснуть. Она продолжала думать о скором возвращении сеньора Леонсио из Парижа.

Она вспомнила один из далёких дней детства, когда он ещё был рядом с ней и показывал, как строить замок из песка.

Мысль о том, что годы его учёбы подошли к концу и вскоре он будет волен распоряжаться своей жизнью, омрачала её душу.

Изаура вздохнула. К чему были её знания и утончённые манеры, если она оставалась рабыней, которой не принадлежала даже собственная жизнь?

Но иной раз, в минуты уединения, она позволяла себе мечтать. Ей грезилось, что однажды наступит день, когда она станет свободной.

Она понимала, что этим мечтам не суждено сбыться. И всё же продолжала бережно хранить их в своём сердце.

Изаура лежала неподвижно, прислушиваясь к шелесту листвы за окном и далёкому лаю собак. Но вскоре веки её сомкнулись, и она незаметно для самой себя погрузилась в мир сновидений.

Фазенда Алмейды располагалась у подножия высоких холмов, укрытых лесом. Вокруг неё раскинулись просторные луга и ухоженные сады. Дом строгих пропорций возвышался среди этих угодий, выделяясь изяществом архитектуры.