Эффект Дориана

Он сидит у окна, наблюдая за стынущей Сеной
или Мойкой — не важно, вода в ноябре тяжела.
Он всегда выходил из предательств с душой неизменной,
сохраняя изящество позы и мрамор чела.
Ему скоро полтинник, но выглядит он на все тридцать:
ни морщинок, ни шрамов. Отлично посаженный твид.
Он умел уходить. И умел никогда не присниться
тем, кто был им разрушен, растоптан, оставлен, разбит.

Кто-то спился в Москве. Или молча шагнул с парапета.
Кто-то продал квартиру, чтоб в срок оплатить его долг.
Он не помнил имён. Он считал, что их песня допета.
Homo homini lupus. А он и, по сути, был волк.
Ни бессонных ночей, ни раскаянья — это для нищих.
Он изящно шутил. Он любил слушать блюз или джаз.
Только если порыться в его потайных пепелищах,
можно тайну найти, что не выставлена напоказ.

Он не держит портретов на старом глухом чердаке —
этот век прагматичен, и мистика сделалась плоской.
Полароидный снимок — в потёртом тугом кошельке,
между черной кредиткой и черепашьей расчёской.
На квадратике глянца, где щёлкнут он был в двадцать два,
в день, когда он впервые любовь променял на монеты,
не желтеет картон, и не сохнет на фоне трава.
Лишь лицо поглощает грехов и пороков приметы.

Каждый преданный друг добавлял на тот снимок пятно.
Каждый проданный взгляд добавлял фотографии язвы.
Он был внешне блестящ, словно бог из немого кино,
а на снимке — старел. Узнаваем, вот только что разве
постепенно слезала с картонного профиля плоть,
обнажая ухмылку, вскрывая его слой за слоем.
То, что в жизни скрывал, отказавшись в себе побороть,
на квадратике фото пульсировало паранойей.

Дождь стучит по карнизу. В гостиной царит полутьма.
Он подходит к стеклу. Отражение в раме — антично.
Но от липкого страха почти что сошёл он с ума,
ибо счёт за грехи предъявляется слишком цинично.
Он боится уснуть. В тишине среди кресел и бра
ему кажется: глянец прорвётся, и это уродство
выйдет в комнату. Молча. И будет стоять до утра.
И потребует тело, приняв на себя первородство.