Фамилия

Скорый поезд из N-ска в Всюпрыть отошёл в девятом часу, когда фонари на перроне ещё были жёлтыми, а в окнах вагона уже мерцал тот дорожный свет, при котором лица попутчиков кажутся не столь приятными как на солнце.

Коллежский асессор Алексей Михайлович Задоклюев занял место во втором классе и принялся устраиваться так обстоятельно, как устраиваются на длинную дорогу люди не привыкшие к ней и был похож больше на гнездящегося гуся чем на коллежского асессора. Он поставил картонку с фуражкой на сетку, развернул «Азиатский Вестник», поковырял в носу и потёр пальцы носовым платком, который от двадцати лет канцелярской службы был уже синий с угла, и аккуратно свернул его так, чтобы его содержимое и синева не была видна.

В купе кроме него ехал толстый купец с младшей дочерью лет пятнадцати; купец вынул из кармана конскую колбасу в бумаге и стал её резать перочинным ножиком, дочка смотрела в окно, и на станции, не доезжая Кусковска, оба они вышли, оставив Задаклюева и остатки колбасы одних.

Он подвинулся к окну, снял блестящие сапоги, чтобы ступни отдыхали, и закрыл глаза. За окном гремело полем, и в этом одинаковом железном гремении ему вспоминалась тётка, у которой он этой весной успел побывать дважды и на именинах и на похоронах: тётка была глухая, восьмидесяти лет, и пенсия её пропала в архиве, и уж третий месяц он писал бумаги, ездил по справкам и встречал в коридорах одних и тех же лысых людей в чине с подмышками портфелей, которые отвечали одинаковым голосом и которым было всё равно, жива ли тётка или нет.

Засверкал газовыми фонарями Тварьск. Поезд встал, и Задоклюев слышал, как открыли дверь, как попросили посторониться и как женский голос сказал благодарю. Он привстал, не сразу попадая в сапоги.

В купе вошла молодая дама в дорожном платье, за нею горничная с двумя несессерами, и дама села напротив, кивнула Задоклюеву и улыбнулась.

— Здесь, кажется, не очень душно.

— Никак нет-с, — сказал Задоклюев и встал, и сел опять. Ударившись лысиной о полку сетками.

Горничная положила несессеры на верхнюю сетку, что то спросила по-французски, дама кивнула, и горничная удалилась, хлопнув дверью так осторожно, как хлопают чужими дверями. Задоклюев одним глазом следил за нею до самой двери, а вторым смотрел в окно и когда дверь  закрылась, поправил воротничок.

— Ну вот, — сказала дама, расправив платье на коленях, — теперь поедем.

II

И как по её желанию сам поезд тронулся, и за окном медленно потянулись огни, которые сперва были редкими и яркими, как огни города, а потом стали плотными, мелкими и коричневыми, как огни предместья, и наконец совсем исчезли, оставив одну темноту с белыми отблесками от колёс. Дама достала из сумочки книгу, открыла её на середине, но не читала; Задоклюев, другим глазом поглядывая на неё, поправлял то воротничок, то фуражку на сетке.

Дама была высокая, худая, белолицая, с очень тёмными бровями; на пальце было кольцо с большим тёмным камнем, а над верхней губой тонкая родинка, которая, когда дама улыбалась, приподнималась.

— Вы простите, — сказал Задоклюев минут через двадцать, — позвольте представиться. Алексей Михайлович. Из казённой палаты в N-ске. По службе и по тётушкиному делу до Жирафьевска.

— Изумрудская. Софья Григорьевна.

— Это что ж. Вы из имения?

— Да. От Тварьска до станции восемнадцать вёрст. У меня там муж.

— Да-с.

Она кивнула с лёгкой такой улыбкой, как будто слово муж было между ними знаком, который оба понимают.

— Ваш супруг служит?

— Служил. Лет двадцать пять как в отставке. Генерал. Сейчас лежит больной. Я к нему еду.

— Прошу прощения. Мадам?

— Очень. Девять докторов. Один из Лейпцига. Все говорят одно. Я думаю, сегодня могу не успеть.

Сказано это было ровно, как про погоду, и Задоклюев тёр пальцы платком и не знал, что ответить, и говорил, не для того чтобы говорить, а для того чтобы не молчать.

— Я, знаете, тоже этой дорогой чаще еду чем хотел бы. Ах нет, — поправился он, — я к слову. У меня тётка. Тётка то есть тетушка умерла. Пенсия её в архиве. Я еду справляться.

— Справлятся, — повторила Изумрудская и засмеялась. — У вас всё по службе.

— А у меня кроме службы и нет ничего. Ни жены не детей только вот мое честное имя.

— Жалко.

— Чего же жалко?

Она пожала плечами и опять улыбнулась, и в эту минуту поезд прошёл мост так, что в купе ясно стало слышно глухое тамтам колёс по рельсам моста и потом мягкое гудение полевой дороги, и Задоклюев заметил, что говорит много и неловко, и хотел замолчать, но молчать с дамой ему было неудобно.

— А вы, — сказал он, — едете надолго?

— До смерти мужа.

Задоклюев посмотрел на неё, а Изумрудская смотрела на него спокойно, с тем выражением, с каким говорят о давно решённых вещах.

— А после, — продолжала она, — поеду в Ялту и куплю себе имение с виноградниками. У него там дом, доходный дом, и ещё имение в Блюдцино.

— Простите. Я не …

— Ничего. Я и сама не очень понимаю, зачем я вам всё это говорю. Может быть оттого, что вы …..
И она многозначительно посмотрела на него и раздвинула декольте.

— Я-с я не знаю, — сказал Задоклюев. —право даже не знаю. И румянец пробежал по его щекам и исчез в лысине.

— И всё-таки.

Она открыла несессер, достала флакон одеколона, помазала пальцы и закрыла, и на крышке несессера блеснула чужая монограмма с короной, под которой Задоклюев успел разглядеть тонкое И, в то время как Изумрудская смотрела в окно.

— Спать, — сказала она. — Простите.

Она положила голову к стенке, закрыла глаза, и улыбка её осталась.

III

Задоклюев ворочался и не спал, скорее сидел и смотрел на её голову у стенки, и в купе пахло одеколоном и чуть-чуть железной дорогой, и ночь шла за окном глуше, потом светлее; поезд, останавливаясь на маленьких станциях, тяжело вздыхал, и опять шёл, унося в темноту жёлтые квадраты освещённых окон, и где то впереди слышался долгий свисток.

Он думал про её слова, про доходный дом Ялту, про девять докторов, про то, что у него самого ничего нет кроме чёрного сюртука, мертвой тётки и влигеля в две комнаты с окнами в монастырский забор; и если, рассуждал он тихо сам с собою, всё это правда и ничего ей не помешает после того, что должно скоро случиться, то отчего же одинокому человеку не сделать такого предложения, которое он давно бы сделал, если бы ему было кому сделать.

Он стал перебирать, как он скажет, и несколько раз пробовал про себя.

— Софья Григорьевна, тфу.. Ираида Михайловна ааа не Елена Денисовна не угодно ли вам, по миновании …
Черт как её зовут.

И все равно это звучало как из бумаги, и Задоклюев морщился.

— Манина Семеновна Я понимаю, что мой шаг может показаться … тфу.

Это тоже было плохо, и в темноте, под одинаковое железное стучание колёс, всякие слова, которые он подбирал, казались ему бумажными или мелкими как клопы, и он сидел, тёр пальцы платком и смотрел в окно, где иногда мелькали далекие почему то противные звезды.

К утру стало светлеть, Изумрудская проснулась, поправила волосы у виска, посмотрела в маленькое зеркало в крышке несессера и сказала.

— Долго ехать. До моей станции часа полтора.

Задоклюев ждал, подождал ещё, перевёл дух.

— Софья Александровна, я хочу сказать. Если, может быть, потом, через какое то приличное время. Я, если позволите, мог бы. Я не молод и не богат, но служба у меня правильная, чин восьмого класса, и человек я тихий. Я хочу сказать. Не то что я хочу. Я предлагаю. Свою руку. И сердце.

— Григорьевна!
Она смотрела на него, не сразу поняв, потом поняла и вдруг улыбнулась той самой своей улыбкой с приподнятой родинкой.

— Алексей Михайлович. Вы так скоро?

— Я никогда так не говорил. Покрывшись испариной.

— Это я вижу.

Она продолжала смотреть на него, и Задоклюев сидел прямо, руки на коленях, носовым платком держа большой палец правой руки, как будто уронил бы его без платка.

— Вы знаете, — сказала она наконец. — Я не о том буду говорить, что я не могу. Я могу. Жизнь длинная. Дом большой. Мне прятать вас в шкаф не придётся.

— Так что же …

— Только. Простите. Задоклюев.

Она произнесла его фамилию очень внятно, как будто пробуя её на вкус.

— Понимаете, — сказала она, — у нас Изумрудских. Сергей Дмитриевич ещё в гвардии был Изумрудским, мама моя была Изумрудская, и вдруг я Задоклюева. Это уже как то … . Согласитесь. После Изумрудской Задоклюева. Это не ступенька а  целая лестница вниз.

Задоклюев молчал.

— Я сама не хочу так говорить, — сказала Изумрудская. — Это скверно. Но это так. И мои чувства мне об этом советуют.

— Так-с, — сказал обиженный Задоклюев.

— Не сердитесь. Я ведь и про мужа сказала. Я со всеми так.

— Никак нет-с.

— Что никак нет?

— Не сержусь.

Она опять улыбнулась, и поезд стал тормозить, и за окном выплыло низкое здание станции и фонари, ещё не погашенные при солнце.

— Моя, — сказала Изумрудская. — Будьте добры, передайте проводнику, если он спросит, что я не потеряла билет.

Задоклюев кивнул, Барвня встала, поправила платье и вышла, и дверь хлопнула; в коридоре её встретил кондуктор с фуражкой, и Задоклюев слышал, как он сказал ваше превосходительство и как она засмеялась.

IV

Поезд стоял минут десять, и Задоклюев сидел в купе один, на сиденье против него остался лёгкий запах одеколона и он отчаянно нюхал его всеми ноздрями чтобы во рать в себя тот драгоценный воздух красоты богатства и аристократии.
И тут ноздри его раздулись к мозгу подошло сильное давление и он сначала вобрал воздуху и еше и замер и еше и потом сильно чихнул.

В купе заглянул кондуктор.

— До Жирафиевска один?

— Один.

— Прикажете чай?

— Прикажу.

Кондуктор закрыл дверь, поезд тронулся, и коллежский асессор приник лбом к стеклу и заплакал.

В Жирафьевске, на Адлерском вокзале, его встречал только мелкий дождик.