Святое озеро или Буратино

"Меня будут колотить палкой, давать пощёчины и подзатыльники. Это очень смешная комедия..."
Буратино

Почва взвыла, сверху посыпались искривленные прозрачные лучи, пустынная земля приняла стремящийся к ядру Земли Храм, а волна заботливо накрыла его собою и, покачав водную колыбель, уснула.

Спустя десять веков я слышу звонок детского велосипеда и уже предсказываю, что в качестве отрешенного от чужих речей и взглядов места Святое озеро , излюбленный курорт местных жителей с видом на панель, не совсем подходит. Но поднимая к своему раздражителю взгляд вижу не ребенка – старика, подпирающего велосипед к моей скамейке.

– А я к тебе тут, в тенёчек.

Сложные моему пониманию причины заставляли незнакомцев с первой же минуты говорить со мной так, будто бы я сижу на скамейке в ожидании именно их.

Они почти не ошибаются – редко мне хочется прогнать даже самых навязчивых случайных гостей. Одиночество не убежит, но какой-нибудь случай, сквозное явление надо ловить или хотя бы суметь разглядеть и направить. Еще на школьной скамье учительница литературы научила меня, как встреча может стать судьбоносной. Здесь же, у затонувшего храма на Святом озере, ко мне подошел Бомж и попросил листочек с карандашом. Он был вежлив, но надоедлив. За оказанную помощь он протянул пожать мне руку. Не без колебаний, ведь от него кисло пахло болотом, гнилым мясом и богатым кочевым прошлым, рукопожатие было принято – Бомж будто бы подключился к моему мозгу, желая что-то мне сказать, и передо мной в секунду пролетели воспоминания, но не мои, а его. Перед глазами проносились брезгливые взгляды, отворачивающиеся сморщенные носы, ноги в чистой обуви, отступавшие назад. Мне виделись равнодушные лица, молчаливые спины, найденная возле метро монетка, черно-зеленая рука, перебирающая кучку бычков в поисках самого сухого и длинного, и эта же рука, протянутая мне для рукопожатия. Конечно же, моя рука протянулась в ответ. В порыве благодарности он потянул ее к своим губам, и тут моя только вылупившаяся из эгоистической скорлупы еще крохотная жалость мигом улетела, а рука отдернулась. Так мне пришлось вот уже в третий раз подготавливать себя морально к встрече с грядущей смертью от инфекционного рукопожатия. А на том листочке моим карандашом он написал корявые цыфирки и имя «Света» – вероятно, тоже судьбоносная встреча.

Старик с звонким велосипедом достал клюквенную водку, сливы, газировку в зеленой пластиковой бутылочке и налил мне крышечку.

– Ну что ты все читаешь? Посмотри, весь театр вокруг! Что читаешь-то? Эх.. Ты хоть Буратино-то читала? Да ты не ругайся на меня, на алкоголика. Все эти твои книжки – е-рун-да, поверь мне, а главное купаться, и здоровье будет. Ты летом сколько раз купалась? Э-ге-е, ну ты даешь, ни разу не искупаться! Искупаться надо обязательно. Что это за лето, когда не искупался ни разу? Ты вон, вишь, какая бледная, и какой я – негр отдыхает. Из-за тебя мне теперь придется играть роль негра. Я вот тоже купаться хотел, да сегодня уже не пойду, посижу с тобой тут, как ты говоришь, в тенёчке. Ух, тяжёлая ты.. А ты Буратино все-таки прочитай.

В детстве я ходила в театральный кружок, который находился в доме между фотоуслугами и жилым подъездом под большущей вывеской “Рыжий театр :)”. Сам “театр” был скорее совсем небольшим залом с ковром, кулисами, и низкой сценой с черным полом и черными кубиками. Во время спектаклей, на которых зрителями были лишь родители актеров, половина помещения заставлялась складными стульями. Также там было помещение для буфета: это была обыкновенная комната, в три раза меньше зала, с прямоугольным столом у меньшей ее стены. Здесь мы собирались после некоторых занятий, каждый выкладывал на стол сладости и выпечку, которую принес с собой. Приглашались также и бабушки, которые сидели в комнате ожидания, чтобы забрать нас домой. И наш кудрявый преподаватель лет сорока с нами. Я неизменно приносила туда вафельные ореховые трубочки “Яшкино”, а что приносили другие я, почему-то, не запомнила.

Единственной нашей постановкой, которую я запомнила, был “Буратино”. Я получила роль Пьеро, это подходило моему характеру. Ничего не помню из репетиций и заучивания текста, помню только сам спектакль, длинные рукава, черная слеза на щеке. Помню Мальвину, задорную девчонку с рыжеватым каре, в синем синтетическом парике и широкими жестами.

А когда мне было 16, меня саму нарекла Мальвиной бабушка моего на тот момент парня за длинные и кудрявые розовые волосы. Цвета волос менялись, а ассоциации у взрослых людей оставались прежними, и вот я уже с фиолетовыми волосами сижу в кресле в подвале Тургеневской библиотеки на блюзовом концерте, когда поворачивается ко мне очень похожий на художника-отшельника немолодой человек:

– Здравствуйте, Мальвина!

– Здравствуйте. А вы, должно быть, Буратино?

Он читал мне стихи собственного сочинения на испанском, а я, в самом деле как Мальвина, указывала на места немузыкальные и корявые, и он помечал их.

За синие же волосы справедливо от кассирш возле дома я также периодически слышала:

– Мальвина к нам пришла!

Никаких отцовских подзатыльников жизнь мне, конечно, не давала. Скорее она была мягкой терпеливой бабушкой, которая в ответ на мои слезы протягивала мне пряник и всячески утешала, а когда я, успокоившись и приободрившись, весело бежала по асфальту в припрыжку и вдруг падала без единой царапины, начинались снова горькие слезы, крики, утешения..

13 мая 2024