Принц и нищий

В человеке умещаются всегда богатый чекист и нищий священник. И оба они — писатели. Один по обыкновению своего тщеславия поведывает людям историю своих подвигов, доносов, роскошных увлечений и любовных интриг — казалось бы, что может быть грешнее чекиста, этого мытаря нашего времени? — разве что эсэсовец, что хоть и тоже ничем от него не отличается, кроме погонов. Другой молча наблюдает и пишет о Боге и к Богу; раскаяние, прославление и проповедь, — его творения, — но последнюю он пишет, используя вместо чернил благочестивую жизнь и сострадание таким же, как он, грешникам. Молча наблюдая, он никому не подаёт заявлений о увиденных им преступлениях, кроме Бога, но и наблюдает он, впрочем, за собой. Вот два писателя: принц и нищий. Если одного и другого раздеть и обрить, их будут отличать во всей внешности лишь следы пальцев рук и то, где они остаются незаметными никому, кроме полиции, печатями: на протоколах испытуемых или на последнем куске хлеба отданного тому, кому ещё хуже, чем тебе, на эротических журналах или на страницах Библии, по этим следам иногда можно понять, о чем ты молишься ночью, пока никто не видит, или не молишься.

Первую рукопись может произвести кто угодно, кому не претит, а второе никому не под силу, кто не изнес на себе священной рясы нищеты и скорбей. Оба писателя зрят глубины человеческих мыслей: один сверху при помощи аппаратуры, вроде детектора лжи, а другому не надо ничего лишнего, так как он ищет мысли не в голове, а внутри сердца. Первый вездк ищет славы, но если я спрошу о нем у вас, вы скажете, что не знаете этого человека, а второй — знаменит: где-то его злословят, где-то упрекают, где-то смеются над ним, а где-то плачут над его словами, а кто-то хочет быть, как он, — но все говорят о нём и везде узнают его по голосу.

Я читаю и вижу знакомый почерк. Кто я сегодня: пижон чекистской душевной организации или поэт, чьё действие прямо? Служитель справедливости-самозванки или раб настоящей справедливости-Любви? — которая не радуется неправде, всё покрывает, всё переносит, которая никогда не перестает, поэтому о ней нельзя сказать «она была» или «она вдруг появилась», но она говорит о себе: «Я есть.» «Аз Есмь с вами и никто же на вы» — говорит Любовь.

Я читаю ее строки, написанные языком, для многих смешным, грустным языком шуток, которые потому посчитали за шутки, что они являются правдой, не стесняющейся своего детского поведения. Я целую ее измаранную трудами бумагу. Я — сочинитель — много пишу о небе, собирая фольклор, как Шурик, исследуя всё, как Бодров или Сухов, но она — Великая Мать энтузиазмических эврик — пишет лучше меня. Она знает, о чем говорит — этот первый священнослужитель Православной Церкви и первый проповедник Христа, принарядившийся для сирых, блаженных, калек.

Я не целую руки нищеты, которая стала следователем по всем моим делам внутри моего сердца, ведь никто, как она не раскрывает, что ты такое. Она хороший учитель, непременно угождающий запросам ученика: желающий аскезы и прямоты научится у нее аскезе и прямоте; желающий всего, что есть у других, научится у нее воровать. Ни тот, ни другой не будут оставлены своим учителем, пока не оставят его уроков — нищета будет преследовать их повсюду, и кто-то однажды из этих студентов папертей и больших дорог спросит «ах зачем меня мать родила, если жизнь стала страшною сказкою?». Оба они — нищие — но один из них видит ангелов, а второй — сонный паралич и руку указующую перстом из водной речной ряби, напоминая про «должок». Один и второй, впрочем, должники, но один должен Богу своё сердце, а второй задолжал смотрящему, какому-нибудь Сафару-Джафару сердца детей, которых превратил в сирот.

Да, нищета страшный человекоугодливый учитель. Одним она дает мудрость, а другим отчаянную бесстрашную звереподобность. И не следует целовать ей руки, она не прозорлива, пока в ней нет Бога. Впрочем, если Бог в богатстве, то и в богатстве прозорливость. Не то, чтобы я бываю прозорливцем. Я просто знаю и говорю, что везде, где нет Христа, нет и мудрости и глаза немые. Вы слышали глаза? Они всегда о чем-то говорят, но есть глаза, которым сказать нечего. Нет, это не уставшие глаза, видящие сны наяву, как при допросах конвейером — самая страшная пытка это пытка бессонницей — нет, это счастливые глаза человека, которому нужно всегда получать от всего позитив, и он называет это пользой, он бежит от нищих, больных и ото всех, кто плачет, потому что они доставляют ему дискомфорт напоминанием о негативе, но больше всего он бежит от Церкви, потому что её слова могут пробудить в нем совесть, которая откроет ему, разделав все вклочья до внутренностей, самые непозитивные его разделы, а позитивные, в общем, она и не найдет. У него нет и ничего своего. Есть двое, у кого нет ничего своего: это воры, не создающие и отнимающие, и монахи создающие и отдающие, и те и другие скрываются от мира.

Мы все перекликаемся друг с другом. Мы долгое эхо друг друга. А бывает — кривые зеркала. Но наши почерки похожи, мы в чем-то похожи, потому что сделаны по образу Одного и Того же — Бога. Те, кто отрекается от Бога, искривляет себя самого, как ребёнок отрёкшийся от родителей старается во всем отличаться от них и огрызается на братьев: «Мы не семья!» — что переводится как «Твои проблемы меня не касаются, мне всё равно.». Закон джунглей! Каждый сам за себя! Циничный закон, у него собачье лицо. Человек, живующий по циничному закону, стремится быть циником. Человек, исполняющий Закон Божий, жаждет уподобиться Богу: как сын — Отцу.
30 апреля 2026.