Генри лонгфелло. еврейское кладбище в ньюпорте

Генри Уодсворт Лонгфелло

Перевод с английского Марка ПОЛЫКОВСКОГО

ЕВРЕЙСКОЕ КЛАДБИЩЕ В НЬЮПОРТЕ 1

Как странно! Здесь евреи в их могилах,
Безмолвие в приморском городке
На улицах, когда-то суетливых, –
Лишь рокот волн не молкнет вдалеке.

Их долгий сон под пыльными шатрами
Из листьев, что трепещут на ветру, –
Исход, что был завещан письменами,
И вечен в Смерти, словно на миру.

И кажутся замшелые надгробья
Скрижалями Начала Всех Начал 2,
Как будто их, зло глядя исподлобья,
Пророк Моше; когда-то разбросал.

И сами имена на плитах странны:
Альварес, Жан, библейский Авраам, –
Соседствуют наречия и страны,
Легко понять по этим письменам.

«Бог, ты благословен, создавший Смерть! –
Сказали в скорби, – Смерть – покой и мир! –
И твёрдо молвили, поднявши перст: –
Она дарует жизни век и ширь».

Евреев нет. Закрыты синагоги 3,
Ни звук псалмов Давида не звучит,
Ни «Декалог» 4, слова его и слоги,
Ни древний, но таинственный иврит 5.

Ушли живые, мёртвые остались,
И кто-то им незримою рукой 6,
Как тёплый летний дождь, приносит благость –
Тень от дерев, и память, и покой.

Какие христианские гоненья,
Какая ненависть сюда их привели
Через пустыни и моря забвенья –
Агарей-Ишмаэлей 7, соль Земли 8?

В грязи и мраке Юденштрассе 9 в гетто,
В теснинах европейских городов,
Усвоив суть запрета и навета,
Они познали огнь и жар костров 10.

Их жизнь – повозка с пресными хлебами 11,
Покорный скрип шагов, и стук колёс,
Изгнанье, жажда сердца, мысль о Храме,
И горький вкус невыплаканных слёз.

«Ана;фема, – кричали, – марана; та! 12» –
«Будь проклят!» – крик звенел по всем углам.
И каждый Бо;рух вечно ждал расплату.
От христиан. Везде. Не по делам…

И неразлучно гордость с униженьем
С евреями брели – рука в руке:
Песчаным прахом – с суетным движеньем
И глыбой, – как гранит в материке 13.

Не щурятся из Прошлого Пророки,
Традициями меря каждый шаг, –
Но отражённые в грядущем их уроки
Рассеяли сомнения и страх.

Так обращённым в даль былого взглядом
Мистические строки древних книг
Читали вспять 14, как будто пятясь задом, –
Жизнь стала Мифом Мёртвых, как язык.

Увы, не повторить былого сроду!
Земля со стоном в муках и трудах
Родит народ, но мёртвого народа
Не возродит – ни в жизни, ни в мечтах 15.

29.04 – 02.05.2026


Henry Wadsworth Longfellow (1807 – 1882)

THE JEWISH CEMETERY AT NEWPORT

How strange it seems!  These Hebrews in their graves,
Close by the street of this fair seaport town,
Silent beside the never-silent waves,
At rest in all this moving up and down!

The trees are white with dust, that o'er their sleep
Wave their broad curtains in the south-wind's breath,
While underneath such leafy tents they keep
The long, mysterious Exodus of Death.

And these sepulchral stones, so old and brown,
That pave with level flags their burial-place,
Seem like the tablets of the Law, thrown down
And broken by Moses at the mountain's base.

The very names recorded here are strange,
Of foreign accent, and of different climes;
Alvares and Rivera interchange
With Abraham and Jacob of old times.

"Blessed be God! for he created Death!"
The mourners said, "and Death is rest and peace";
Then added, in the certainty of faith,
"And giveth Life that never more shall cease."

Closed are the portals of their Synagogue,
No Psalms of David now the silence break,
No Rabbi reads the ancient Decalogue
In the grand dialect the Prophets spake.

Gone are the living, but the dead remain,
And not neglected; for a hand unseen,
Scattering its bounty, like a summer rain,
Still keeps their graves and their remembrance green.

How came they here?  What burst of Christian hate,
What persecution, merciless and blind,
Drove o'er the sea—that desert desolate –
These Ishmaels and Hagars of mankind?

They lived in narrow streets and lanes obscure,
Ghetto and Judenstrass, in mirk and mire;
Taught in the school of patience to endure
The life of anguish and the death of fire.

All their lives long, with the unleavened bread
And bitter herbs of exile and its fears,
The wasting famine of the heart they fed,
And slaked its thirst with marah of their tears.

Anathema maranatha! was the cry
That rang from town to town, from street to street;
At every gate the accursed Mordecai
Was mocked and jeered, and spurned by Christian feet.

Pride and humiliation hand in hand
Walked with them through the world where'er they went;
Trampled and beaten were they as the sand,
And yet unshaken as the continent.

For in the background figures vague and vast
Of patriarchs and of prophets rose sublime,
And all the great traditions of the Past
They saw reflected in the coming time.


And thus for ever with reverted look
The mystic volume of the world they read,
Spelling it backward, like a Hebrew book,
Till life became a Legend of the Dead.

But ah! what once has been shall be no more!
The groaning earth in travail and in pain
Brings forth its races, but does not restore,
And the dead nations never rise again.

1852

На иллистрации - еврейское кладбище Туро в Ньюпорте (США).
Фото из интернетовских источников.


ПРИМЕЧАНИЯ

1. Стихотворение было написано в 1852 году после того, как Лонгфелло посетил старое еврейское кладбище в Ньюпорте (Род-Айленд) в июле того же года. Его глубоко тронула тишина этого места и судьба общины сефардов, которые бежали от инквизиции и нашли убежище в Новом Свете, но со временем исчезли из города, оставив после себя лишь эти камни. В тексте переплетаются библейские аллюзии, трагизм изгнания и философское размышление о том, что нации, как и люди, могут уходить в небытие.

2. Имеются ввиду «Скрижали Завета» («Лухот ха-Брит» – «Скрижали Союза» на иврите). Скрижали Начала Всех Начал – метафора, подчёркивающая их божественное происхождение и значение как «программы» существования мира. Лонгфелло сравнивает ряды могил со скрижалями, которые Моисей уронил или бросил в гневе к подножию горы Синай, увидев, что евреи в его отсутствие впали в язычество и поклоняются золотому тельцу.

3. В действительности в Ньюпорте была единственная синагога Туро – по имени еврейского мецената, которого мы ещё упомянем в дальнейшем.

4. «Декалог», или «Десять заповедей», «Асерет ха-Диброт» на иврите. В иудаизме они считаются корневыми заповедями, из которых вытекают все 613 заповедей Торы, которые были даны Моисею на горе Синай на двух Скрижалях Завета. Заповеди приведены в Торе дважды – в Книге Шмот (Исход), глава 20, и в Книге Дварим (Второзаконие), глава 5.

5. В те годы, когда жил Лонгфелло, иврит продолжал быть мёртвым языком, языком Торы, но не языком общения.

6. Образ «невидимой руки» можно трактовать как божественное провидение, что характерно для Лонгфелло как поэта-романтика XIX века. Но у этого образа есть и более приземлённый, исторический подтекст. Когда Лонгфелло посетил кладбище в 1852 году, еврейская община Ньюпорта фактически перестала существовать (многие уехали в Нью-Йорк или Филадельфию). Тем не менее, кладбище выглядело удивительно ухоженным для заброшенного места. Это произошло благодаря, во-первых, завещанию Абрахама Туро: богатый филантроп оставил специальный фонд для поддержания территории кладбища и синагоги. Во-вторых, анонимному уходу: «невидимая рука» – это также рука наёмных садовников и смотрителей, чьих имён поэт не знает, но чью работу видит. Для Лонгфелло это сочетание мистики и реальности было принципиальным. С одной стороны, община мертва («Gone are the living»), с другой – некая сила (финансовая воля предков или воля Бога) продолжает заботиться о ней. Автор намеренно оставляет образ двусмысленным. «Невидимая рука» – это одновременно и Бог, дающий покой душам, и память предков, воплощенная в их распоряжениях и капиталах, которые продолжают «питать» это место, не давая ему зарасти бурьяном забвения.

7. Агарь – египетская служанка Сарры, ставшая наложницей Авраама, и её сын Ишмаэль (Измаил), первенец Авраама. История их изгнания в пустыню изложена в Библии (Бытие 16, 21), где они рассматриваются как побочная ветвь, а Ишмаэль – как прародитель арабских народов. После рождения Ицхака, законного сына Авраама, Агарь и Ишмаэль были изгнаны по требованию Сарры, но спасены Богом в пустыне. В Библии Агарь и Ишмаэль часто символизируют «ветхозаветный» путь, в то время как Ицхак – путь обетования. Показательно, что в литературе XIX века образ Ишмаэля часто использовался для обозначения любого человека, находящегося в конфликте с обществом или изгнанного им (вспомним знаменитое «Call me Ishmael» в «Моби Дике» Мелвилла, вышедшем всего за год до визита Лонгфелло в Ньюпорт). Лонгфелло использует этот образ, чтобы вызвать у читателя сочувствие: он рисует евреев не как «чужаков», а как трагических героев библейского масштаба, чьё изгнание – это незаживающая рана истории.

8. «Соль земли» – библейский фразеологизм (из Нагорной проповеди Иисуса Христа), обозначающий лучших, самых достойных, порядочных и полезных обществу людей. Это метафора, подчёркивающая их ценность, устойчивость к моральному разложению (как соль консервирует продукты) и роль в сохранении духовных основ общества. 

9. «Юденштрассе» – у Лонгфелло может быть и как реальным названием улицы в еврейском районе какого-либо европейского города, так и обобщающим названием места компактного проживания евреев. Могу добавить к этому моё собственное наблюдение. Когда-то, ещё в студенческие годы в польском городе Лодзи я жил в гостинице, расположенной на Еврейской улице (Ulica ;ydowska – по-польски), что, вне всякого сомнения, указывало на то, что ранее на этом месте было расположено Лодзинское еврейское гетто.

10. Аллюзия на костры инквизиции и изгнание евреев из Испании и Португалии в 1492 году.

11. Аллюзия на Бегство евреев из Египта (Исход) – ключевое событие библейской истории, когда после 10 казней египетских евреи, порабощённые более 200 лет, покинули страну. Маца (пресный хлеб) стала символом этого Исхода: евреи так спешили, что тесто не успело закваситься, символизируя как спешное бегство, так и «хлеб бедности» в рабстве.

12. Эта фраза встречается в Библии (1 Кор. 16:22) и состоит из двух частей на разных языках, которые вместе усиливают торжественное предупреждение: «Да будет отлучён [от Бога] до пришествия Господа». Ана;фема (Anathema греч.). Первоначально это слово означало «дар, посвящённый Богу», но позже приобрело негативный смысл: полное исключение человека из церковного общения, предание нарушителя на суд Божий. Марана;та (Maran atha арам.). Это молитвенный возглас первых христиан на арамейском языке. Его переводят как призыв: «Господь наш, приди!»

13. Эту фразу можно понимать в разных планах и аспектах:
1. Узкая (историко-буквальная) трактовка. В узком смысле Лонгфелло описывает диаспору и преследования.
– «Песчаный прах»: это прямая отсылка к многовековым гонениям, погромам и изгнаниям. Песок здесь символизирует раздробленность (отсутствие единого государства на тот момент) и беззащитность перед «сапогом» истории. Каждая песчинка сама по себе мала и легко попираема.
– «Глыба, гранит материка»: несмотря на внешнюю хрупкость отдельных судеб, еврейская идентичность, вера и культура сохранили свою целостность. Материк – это нечто монолитное и древнее. Здесь подчёркивается парадокс: народ, не имеющий своей земли под ногами, сам стал этим «духовным материком».
2. Широкая (философская) трактовка. На более абстрактном уровне Лонгфелло рассуждает о природе человеческого духа и коллективной памяти.
Диалектика текучести и твёрдости: автор использует два агрегатных состояния вещества. Песок – это хаос и энтропия; гранит – это структура и порядок. История пытается превратить народ в прах, но внутренняя связь (традиция, закон) удерживает всех вместе, превращая песок обратно в скалу.
Пассивное сопротивление: быть «непоколебимым» не всегда означает давать вооружённый отпор. В контексте стихотворения это означает выживание через сохранение себя. Материк нельзя уничтожить, просто наступая на него, – он слишком огромен и фундаментален.
3. Параллелизмы и библейские аллюзии. Лонгфелло, будучи глубоко образованным человеком, сознательно использует приёмы, характерные для библейской поэтики:
Авраамический завет: В Библии Бог обещает Аврааму, что его потомство будет многочисленным, как «песок морской». Лонгфелло берёт это классическое сравнение, но придаёт ему трагический оттенок: песок не только многочислен, он ещё и находится под ногами (унижен).
Антитеза (Противопоставление):
Песок и прах – это временное, зыбкое, перемещаемое ветром (изгнанием).
Материк – это вечное, стабильное, уходящее корнями вглубь.
Стихийный параллелизм: Автор сравнивает народ с силами природы. Это возвышает историю евреев до уровня космогонического процесса. Они не просто группа людей, они – стихия, которую невозможно окончательно стереть с лица земли.

14. Основные семитские языки: иврит и арабский, – а также многие еврейские языки (например, идиш, ладино, шуадит и другие) изначально использовали еврейский или арабский алфавиты и направление письма справа налево.  Очень важный момент: Лонгфелло сравнивает жизнь евреев с ивритом, читаемым справа налево. Жизнь как бы течёт назад, к истокам, подчеркивая, что именно ретроспективность их бытия сделала их «мифом».

15. Стихотворение заканчивается на довольно пессимистичной ноте: «And the dead nations never rise again!» (Но мертвые народы никогда не восстанут снова!). Лонгфелло восхищается стойкостью прошлого, но в этих строках звучит и горечь: он видит в еврейском народе Ньюпорта «величественную руину». Для него этот «континент» – уже не живая сила, а монументальный памятник былому величию, застывший в камне кладбища. Парадокс этих строк в том, что «песок» (живые люди в рассеянии) оказался более долговечным, чем империи, которые пытались его растоптать.