Замок без ключа

В одном древнем городе жил мастер по имени Навваб. Он делал замки — не те, что берегут лавки, сундуки и двери домов, а замки иного свойства: их невозможно было открыть.
В каждом таком замке было столько подвижных деталей, что число их сочетаний превосходило число песчинок на дне всех рек, впадающих в Каспий. Но дело было не в числе. Механизм менялся. Стоило коснуться скважины отмычкой — и внутренность сдвигалась, становилась другой, требовала уже другого ключа, другой догадки, другой руки.
Навваб говорил:
— Я не делаю замков. Я делаю вещи, у которых нет второй половины.
Слава его была тихой, но шла далеко. К нему приезжали купцы, правители малых провинций, однажды — посланник государя, владевшего, как говорили, шестью морями. Все хотели одного: запереть что-нибудь так, чтобы оно уже не могло быть отперто. Золото, яд, письма, имена — Навваба это не занимало. Его интересовала только форма непроходимости.
Однажды осенью, когда ветер дул с солончаков и соль весь день лежала на губах, к нему пришёл человек, которого он прежде не видел.
Он был высокий, смуглый и одет так просто, что простота эта казалась нарочной: длинная рубаха из некрашеного полотна, войлочная шапка, грубые сандалии. Ни пояса, ни перстней, ни оружия. Он вошёл, сел у стены и долго смотрел, как Навваб обтачивает крохотную бронзовую деталь.
— Я слышал о тебе, — сказал он. — Говорят, ты создаёшь вещи, из которых нельзя выйти.
— В которые нельзя войти, — поправил Навваб, не поднимая головы.
— Это одно и то же.
Навваб отложил резец. Замечание было слишком точным, чтобы принадлежать случайному человеку.
— Ты хочешь заказать замок?
— Нет. Комнату.
Навваб нахмурился.
— Я не строю комнат.
— Построишь. Мне нужна комната, из которой невозможно выйти. Не тюрьма. Тюрьма — грубое дело: стена, дверь, засов. Мне нужно, чтобы человек внутри сам утратил выход. Чтобы пространство отвечало на его попытки, как твои замки отвечают на прикосновение.
Навваб долго молчал.
— Это займёт годы.
— У тебя есть годы. У меня тоже.
Гость положил на верстак мешочек. Судя по тяжести, в нём было достаточно, чтобы купить дом, сад и молчание всех соседей.
Навваб взялся за работу.
Он строил семь лет. За это время сменились два правителя города, высох колодец во дворе караван-сарая, умер старый муэдзин, чей голос каждое утро дрожал над крышами. Комната росла в заброшенном крыле, и никто из нанятых мастеров не понимал, что именно возводит: один клал камень, другой отливал бронзу, третий шлифовал скрытые пазы.
Целое существовало только в голове Навваба. И даже там не стояло неподвижно.
Комната не имела постоянного вида. Стены помнили прикосновение. Пол узнавал шаг. Щель, замеченная краем глаза, исчезала прежде, чем становилась дверью. Каждый жест менял пространство. Каждый шаг рождал новую комнату.
Когда работа была окончена, Навваб впервые испугался собственного изделия.
Гость пришёл зимой. С ним были двое молчаливых людей — слуги или воины, Навваб не понял. Они двигались осторожно, будто привыкли ступать там, где пол может предать.
Гость осмотрел комнату.
— Войди.
— Зачем?
— Покажи мне.
Навваб вошёл. Сделал три шага.
За его спиной стена сдвинулась мягко, почти ласково, как ладонь, закрывающая глаза ребёнку.
Снаружи опустился засов.
Навваб провёл внутри трое суток.
Он знал эту комнату лучше всякого человека на земле. Но знание осталось снаружи, а он был внутри. В первый день он считал шаги. Во второй — перестал доверять счёту. На третий уже не отличал поворот, сделанный комнатой, от поворота, сделанного собственной мыслью.
К концу третьих суток он перестал искать выход.
На четвёртое утро засов отодвинули.
Гость стоял в проёме. Свет за его спиной был так резок, что Навваб зажмурился.
— Теперь ты поедешь со мной.
Навваб хотел спросить, куда. Потом увидел двух людей за спиной гостя и не спросил.
Город остался позади; потом — сады; потом — поля; потом последние колодцы. Земля становилась всё ровнее, небо — всё ниже. Ветер не приносил ни запахов, ни голосов, только горячую пыль, скрипевшую на зубах.
Они ехали восемь дней.
На девятый день гость остановился.
Перед ними лежала пустыня.
Ни камня, ни куста, ни впадины. Поверхность была так ровна, что взгляд скользил по ней, не находя, за что удержаться. Куда ни повернись — всё было тем же самым.
Гость слез с верблюда.
— Вот мой замок.
Навваб посмотрел вокруг.
Гость дал ему бурдюк.
— Пей понемногу.
Потом сел на верблюда и поехал прочь.
Силуэт его долго уменьшался, не становясь туманным, — будто кто-то аккуратно стирал его с полотна, начиная с краёв. Когда исчезла последняя точка, Навваб всё ещё смотрел туда, где она была. Это место ничем не отличалось от любого другого.
Он сел.
Песок был тёплый, мелкий, почти мягкий. Первый глоток он позволил себе только к вечеру.
Ночь пришла не так, как в городе. Не спустилась — обрушилась. Только что был красный край солнца, и вдруг кто-то погасил лампу в огромной комнате.
Навваб лёг на спину. Песок ещё держал дневное тепло.
Утром он пошёл на восток, потому что солнце вставало оттуда, а другого довода не было. Через час солнце поднялось выше, свет стал белым, и Навваб уже не знал, сохранил ли направление.
Он шёл.
Ветер стирал следы на песке.
К вечеру он остановился. Место было неотличимо от того, где он начал путь.
На рассвете третьего дня он допил последнюю воду.
После этого время стало неопределенным. Солнце поднималось и закатывалось, но уже не делило жизнь на дни. Навваб шёл, пока ноги сами не останавливались; падал, лежал, снова поднимался. Иногда ему казалось, что впереди темнеет стена. Он доходил — и находил только дрожание воздуха.
Потом на горизонте действительно появилось что-то тёмное.
Он не поверил. Но пошёл.
Три ряда каменной кладки. Обвалившийся угол. Пересохший колодец, забитый камнями.
Стена.
Навваб добрался до неё.
Прислонился к ней спиной.
Засмеялся.
Потом остались только тепло, камень у спины и два камня перед глазами.
Между ними была щель.
В щели торчала сухая трава.