Вдоль Чистых прудов

Вдоль Чистых прудов. Мимо памятника Грибоедову. Вдоль загадочно-мрачного света старинных домов, домов, которые еще помнят, что когда-то «Чистые пруды» назывались «Погаными болотами» из-за сбрасываемых в них нечистот. Ведь свое теперешнее название они приобрели лишь, когда князь Меншиков приказал очистить их и впредь не засорять.

Чудесное преображение воды и названия этого места — «поганое» в «чистое». Быть может, всем нам пора почистить свои болота, превратить их в кристальные пруды и запустить туда белых лебедей, чтобы в минуты покоя приходить туда и смотреть, смотреть, смотреть, созерцая гладь целомудренной воды. А, впрочем…

В воздухе только недавно начал рассеиваться легкий холод, предвещая морозы. И хоть температура была не очень низкая, тело еще не успело подстроиться к новому этапу климатического цикла, как вообще-то и я, в целом, не успел еще привыкнуть к этой жизни, а возможно, и не стоит привыкать...

Пусть колит и морозит как в первый раз, заставляя глотать мгновения дрожащими губами, вздрагивая и ежась, расходясь мириадами мурашек по панцирю тела, в то время как по пространству между ушами, этой полости, называемой черепом, головой, разливается горячим глинтвейном ласковый шепот, шорох сакса Бена Вебстера.

Как же он хорош, и этот Вебстер, и мир этот, и эти бесконечные огни фонарных столбов, бросающих изгибы теней сквозь сучья деревьев. А мимо вдруг прошла девушка, прошла так в такт, в коричневом пальто и с вьющимся каре на ноябрьском ветру, и хотелось сказать: пройдите так еще раз.

Я и в самом деле остановился, застыл перед ней немым кленом, на котором нету слов, потому что листья опали. И спросил так тихо, робко, что голос остался где-то внутри болтаться, эхом отскакивая от полости тела: «Кто ты?»

И тут же я услышал ответ, но тоже где-то внутри, голос звонкий, отрезвляюще звонкий, будто колокол на старой церкви, в который только что позвонил старый мудрец-звонарь, способный в один звон вложить все, что есть вокруг колокольни.

Голос говорил: «Это я — Жизнь, это я — вечность мгновения, отпечатанного на твоей сетчатке, это я — пятно на полотне вечерних сумерек, это я — клавиша саксафона Чета Бейкера, это я — гул автострад, это я — знобящий холод, растекшийся по пальцам, это…»

Она продолжала, она сыпала слова, а я тонул в них, тонул, но не задыхался, а напротив, дышал будто амфибия, будто открылись какие-то неведомые и неизвестно где находящиеся жабры.

Так сладостна импровизация джаза, и так она красива в своей хаотичной гармонии, что для полной синхронизации внутреннего и внешнего измерений оставалось только изменить картинку мира, включить в ней еще больше динамики, заставить плясать и кружиться дома, фонари, машины и людей.

И мне была послана помощь, помощь ветра, бьющего в прорезь глаз, вынимающего из их недр капли соленого хрусталя. Этот хрусталь, ложась на заледенелую сетчатку, создает подобие линз. И тогда все становится абсолютно гармоничным, и свет фонарных столбов пускается танцевать фокстрот, пульсирует сгустком лучей.

Все аккомпанирует, все становится еще живее, наполняется музыкой, теплой мелодией. Машины со своими габаритными огнями превращаются в одно расплывчатое масляное месиво на холсте узких, в толщину моего запястья, дорог.

И хочется останавливать людей, чтобы дарить им тепло дыханья на замёрзших ладонях, обнимать бродяг, отдавая последние гроши, кружиться и кричать слова. Какие? Да первые, что придут в голову. Пускать словесное конфетти в пустоту проспектов.

А в ушах трамтрампампарарам... трутутурутуру. Да пусть гудит на полную, напропалую, сегодня вечер озарений, вечер соленых линз, вечер узких улиц и замерзших пальцев, вечер теплых и легких душ, легких и теплых, как улыбки тех милых парочек за окном ресторана, которые смотрят, как очередной чудак кружится на бесконечных тротуарных танцполах озябшей Москвы…