В дороге

Руки, тысячи и тысячи чёрствых, покрытых корой рук, вопрошают к пепельно-голубому небу, тянутся к нему с вечной просьбой о чём-то, в вечной благодарности за жизнь, но нет им оттуда ответа: небо молчит.

По дорожному рукаву проливается караван двухглазых металлических демонов — их глаза раскалены, они жаждут скорости, они жаждут километров съеденной дороги, они жаждут десятков часов съеденного человеческого времени — прожорливые черти.

Один из таких и меня успел съесть, и я сижу в его утробе и набираю своё SOS-сообщение, пока он не переварил меня.

Как же чертовски много нас на этом дорожном конвейере, какая невероятная плотность временного пюре человеческих жизней, съедаемая желтоглазыми демонами.

Вдоль трассы тянется гирлянда фонарных столбов, бетонных циклопов, подпирающих светом своих одиноких глаз темноту, наваливающуюся со стороны густого хвойного леса.

Они говорят: «Быстрее, путники, быстрее, дорожные духи, пока тьма не накрыла полотно асфальта под вашими резиновыми ногами».

И дорожные духи начинают мчаться ещё быстрее, дыша друг другу в спину ноздрями радиаторов. Но в конце концов их становится так много в этой гонке воскресного вечера, что всё это превращается в вавилонское столпотворение, в необъятных масштабов пир, центральным блюдом которого становится запечённое человеческое время.

Жирным куском легло оно на асфальтовый стол, и становится его всё больше и больше на столе, невидимые официанты приносят его на жестяных подносах...

А мохнатые деревянные руки всё тянутся вверх и вопрошают к небу, и вдруг небо, видя всё происходящее, это вечернее вариво дорожных котлов, отвечает протянутым рукам и сыплет белые поцелуи, холодные белые поцелуи, замазывая холст белилами, замазывая неудавшийся этюд.

И холст вновь становится чистым, вновь становится кипельно-белым.

Завтра новый день, думает небо, завтра новый день...