Удивительный инструмент клавесин

Он аккуратно перебирал своими тонкими пальцами на грациозной руке, нажимая с необычайной быстротой клавиши клавесина, украшенного изящным священным орнаментом, веющим любовью ангелов и чистотой святых; и роспись эта, придающая старинному музыкальному инструменту, звук которого сам по себе наполнен высочайшей духовностью, возвышала всё это действие до какой-то совершенно божественной природы, едва постижимой простым смертным слушателям и, быть может, понятной лишь чутким райским ушам, расположившимся на краю неба, чтобы насладиться ностальгией земной красоты, этим музыкальным мостиком между небом и землей, мостиком, по которому взбираются человеческие души, чтобы поцеловать подол Творца, раскинутый перьями облаков по слепящей лазури воздушного купола.

А он, этот человек в черном фраке, продолжал неистово предаваться высокой страсти, которая, может, и не страсть, а пламенная любовь к звуку, к мелодии, рвущейся сквозь ключи, рвущейся не бог весть откуда; и вот он играет, плещет пальцами по монохромному натюрморту клавиш, и сам становится похож на пару клавиш, со своим белым накрахмаленным воротничком и черным фраком.

В какой-то момент я перестал понимать, кто на ком играет: то ли музыкант на клавесине, то ли клавесин на музыканте, то ли чья-то невидимая любящая рука нежно кладет пальцы на эту большую пару клавиш во фраке.

Музыка вылетала искрами, высекалась из камня пространства и утеса бытия, будто на стуле сидел Микеланджело со скарпелем и сияющими огнем провидения глазами, долбил по глыбе что есть сил, убирая лишние куски и оставляя лишь произведение искусства, рождая на свет любовь, застывшую в вечности янтаря, энигму жизни, нацарапанную на партитуре незапамятных времен чьей-то заботливой рукой.

И пока тело покрывалось мурашками анафилактического шока от осознания собственной божественной природы, разум тем моментом уносился во времена, столь же далекие от нынешних, сколь далек ямаховский синтезатор от грациозности и величественности клавесина, во времена раннего французского Ренессанса, в Европу XV века, с её угрюмо-торжественными монументальными готическими дворцами, увенчанными стрельчатыми арками и открытыми аркадами, с бесконечными пальцами шпилей, уставленных в синий потолок безмятежности, которой вовсе не было никогда дела до того, кто тычет в нее пальцем: будь то готические соборы или гигантские небоскребы.

Прямиком в омут изящного реализма, вкупе со строгой утонченностью образов, к пестрой, иногда доходящей до абсурда клоунского наряда одеждой, прямиком ко всему тому, чего я и знать не знал про это время, и лишь ловил теперь обрывки образов, навеваемых хранящимися в тайнике памяти кусочками музыки, мазками картин, кадрами фильмов, всем тем хаотичным набором информации, который я успел поглотить за четверть века.

И всё это безобразно неупорядоченное многообразие сплеталось в разлапистую картинку, но от этого не менее прекрасную, чем картинки, которые рисуются самыми полными сведений о тех временах людьми и библиотеками.

Эти картинки, эта атмосфера, нахлынувшая на меня сквозь прорезанную кинжалом тонких пальцев пелену времени, охватила мои чувства и сознание, будто каждая моя клетка была, есть и будет — голограмма этого мира, воплощающая и содержащая в себе всю хронологию человеческого бытия и воспроизводящая его собою под действием невиданных волнений, колебаний струн, переданных по каждой в отдельности молекуле воздуха до моего, продрогшего в подвальном холоде январского мороза, существа, которое вот уже пять минут, застывших в вязкости вечера, находится в полнейшем забвении перед маленьким ламповым телевизором, на экране которого хлещет упоенно по клавишам эта пара обезумевших от любви к музыке рук.

Удивительный всё-таки этот инструмент — клавесин. И человек этот во фраке тоже удивительный. И звук, звук…