Дело о двух именах. 21. Колония у Красной реки

Карта пятнадцатая. Рябина

После разговора с Софией я не сразу понял, какая именно из улик оказалась важнее — фотография, на которой у меня оказалось лишнее прошлое, или тот почти незаметный штамп в деле Роува, на который я обратил внимание уже уходя из Конторы регистрации смертей.

Он стоял в углу страницы, там, где обычно прячут то, что не хотят обсуждать:

«Подготовка тела: временное отделение при женской исправительной колонии у Красной реки»

Слова были написаны сухо и безобидно, как пишутся самые неприятные истины. Я перечитал их трижды и только после этого понял, что в одной из «смертей» Роув проходил не через городской морг, а через учреждение, где смерть обрабатывают не врачи, а женщины, привыкшие к чужим телам так же, как к своей вине.

Иными словами — через место, где не могли ошибиться.

Я поехал туда в тот же день.

Не из любопытства.
Из профессионального недоверия.

Дорога заняла несколько часов и лишила меня иллюзий быстрее, чем это делает хороший допрос. Город остался позади без сожаления. Камень сменился глиной, глина — пылью, пыль — серой дорогой, на которой колёса скрипели так, будто пытались возразить против направления.

Колония стояла у реки, которую трудно было назвать водой. Она текла медленно, густо, с тем упрямством, какое свойственно только вещам, давно потерявшим надежду очиститься.

Здание было длинным, приземистым и устроенным так, чтобы не привлекать внимания. Здесь не демонстрировали наказание — здесь его организовывали.

Меня встретила надзирательница.

— По какому вопросу?

— Проверка одного из оформлений, — ответил я, показывая бумагу. — Несоответствие между актами.

Она посмотрела на печати и сразу потеряла ко мне интерес — верный признак того, что документ составлен убедительно.

— Морг у нас временный. Для перегруженных случаев. Проходите.

Внутри пахло варёной крупой, известью и чем-то сладковатым, что я уже встречал в лечебнице — запах цветов, оставленных слишком надолго.

— Здесь держат тела? — спросил я.

— Здесь их приводят в порядок, — ответила она. — Разница есть только для тех, кто не работает.

Мы прошли в длинное помещение.

За столами сидели женщины и перебирали ягоды.

Рябина.

Красные, плотные, с горьким запахом. Пальцы двигались быстро, почти беззвучно. Работа, не требующая разговоров, но хорошо подходящая для мыслей.

— Это при чём? — спросил я.

— Сезон, — сказала надзирательница. — У нас всё идёт в дело.

Я понял: здесь не разделяют жизнь и смерть по функциям. Здесь просто перерабатывают.

— Кто работал с телом по этому акту? — спросил я, протягивая документ.

Она скользнула взглядом по строкам.

— Вон та, у второго стола. Только учтите: она очень болтлива.

Женщина подняла голову раньше, чем её окликнули.

— Я, — сказала она. — Конечно, я. У нас всё время «я», «я», «я». А потом в бумагах пишут «неустановленное лицо». Подходите, не стойте так, будто вас ещё можно пожалеть.

Она вытерла руки о передник и подошла ближе.

— Вы занимались подготовкой тела Эдгара Роува? — спросил я.

— О, вы сразу с именем. Значит, вам не всё равно. Это редкость. Обычно им не всё равно только до ворот, а потом — лишь бы подпись была. Вы из тех, кто вынюхивает правду? Осторожнее. Здесь она пахнет плохо.

— В каком состоянии его привезли?

— В прекрасном, — сказала она. — Для мёртвого — почти образцово. Чистый, тихий, без возражений. Я даже подумала: вот бы все были такими удобными. А потом он испортился.

— В каком смысле?

— В человеческом, — ответила она, слегка паясничая. — Начал вести себя как живой. Это всегда портит впечатление.

Она говорила быстро, цепляясь за каждое слово.

— Его привезли ночью. Всегда ночью. Днём возят тех, кого не стыдно. Положили на стол, сказали: «Оформить». Я спросила: «Осмотр был?» Мне ответили: «Вам не платят за вопросы». Я сказала: «А зря». Потому что вопросы — это единственное, что здесь ещё не умерло.

— Вы открыли лицо?

Она посмотрела на меня с пугающим, неестественным восторгом.

— Конечно, открыла. Вы бы не открыли? Не врите. Все открывают. Просто не все потом признаются.

— И что вы увидели?

Она подошла ближе и выдохнула несвежим шёпотом мне прямо в лицо.

— Я увидела человека, которого уже записали в мёртвые, но он об этом не знал!

— Он дышал?

— Нет, — быстро сказала она.

И тут же добавила:

— Но и не не дышал. Понимаете? Он был между. Между вдохом и выдохом. Между жизнью и бумажкой.

Она вдруг взяла мою руку и прижала к своему запястью.

— Чувствуете? Вот. А теперь представьте, что это есть, но его нельзя записать. Что вы тогда делаете? Правильно. Пишете, что его нет.

Я осторожно высвободил руку.

— Кто был с ним?

— Мужчина с документами. Чиновник. И женщина.

— Какая женщина?

Она усмехнулась.

— Вы её уже встречали. Вы просто не сразу понимаете, с кем разговариваете.

— Она что-то делала?

— Стояла. Смотрела. Как на огонь, который не её, но очень ей нужен.

— Она касалась тела?

— Нет. Ей не нужно было. Он и так был её.

Я почувствовал, как разговор начинает складываться в опасную форму.

— Что произошло дальше?

— Он… открыл глаза, — сказала она тише. — Не совсем. Так, чтобы никто не мог сказать, что видел. Но я видела. А потом он пошевелился.

— И вы сообщили?

— Конечно. Я сказала: «Он живой». А мне ответили: «Вы сбрендили». Я сказала: «Дайте мне умереть, чтобы отдохнуть». Они не оценили моей шутки.

Она коротко рассмеялась.

— Его забрали. Очень аккуратно. Как будто он не человек, а что-то важное, что нельзя уронить.

Она вдруг замолчала.

Потом медленно протянула руку к столу.

Среди ягод лежала тонкая ветка рябины, перевязанная чёрным платком.

Она подняла её.

— Это было у него, — сказала она. — Под рубашкой. Я сначала подумала — талисман. Потом поняла — нет. Это хуже.

— Почему?

Она потянула за край платка.

Между его складками был сложен тонкий лист.

Она раскрыла его.

На бумаге проступило изображение.

Карта.

Рябина.

— Это не про счастье, — сказала она, будто пробуя слово на вкус и тут же выплёвывая. — Это когда уже всё кончилось… а кто-то всё равно приходит. Понимаете? Не потому что может… а потому что поздно не приходить.

Она провела ногтем по бумаге.

— Про любовь это тоже, да. Только такую, от которой легче не становится. И не станет.

Женщина подняла на меня глаза.

— Такие вещи носят близко к сердцу. Не для защиты. Для памяти.

Я взял карту.

Бумага была тёплой.

— Он держал это при себе?

— Нет, — сказала она. — Это держало его.

Она вложила ветку мне в руку.

Сок ягоды потёк по моим пальцам — тёмный, густой.

— Заберите, — сказала она. — Вам пригодится. Когда станет совсем плохо.

— Почему вы так думаете и почему помогаете?

Она посмотрела на меня внимательно.

— Потому что вы ещё не решили, кем станете, когда всё закончится. А таким людям нужно помогать заранее.

Я отступил на пару шагов назад.

И, выходя из колонии, впервые за всё расследование подумал не о том, кто убивает.

А о том, кто не даёт умереть убитому.


Следующая глава:

*Основано на историях карт Андрея Ядвинского из цикла "йадд-таро"