Рок

РОК
6-й рассказ из серии «Судьбы»
Не выдуманная история.

Судьба! – Вся в лохмотьях, дрожащая, морщинистая, со впалыми измождёнными, тёмно коричневыми, как высосанная земля щеками и горящими глазами, время от времени она появлялась перед ним. Волнами. Как из тумана. Когда дул ветер – ветер судьбы раскручивая порванную ленту, она выходила, чтоб бросить в лицо ещё одно, но обидное, очень обидное обвинение и исчезала, когда он утихал, этот ветер, и туман вновь заволакивал всё видимое вне его.
Всё начиналось с вопроса: «А помнишь»? Больше ничего она не говорила. Но это «А помнишь»? вызывало в памяти такую бурю, такую волну негодования на самого себя, на те обстоятельства, мимо которых он не прошёл, которые зацепили его и тянули по всем кочкам, по всем неровностям жизни. По буграм и впадинам с острыми камнями ... те и другие! И не было ровной дороги! И не было тихой заводи и роскошного ветвистого дерева удач, под которым он мог бы сесть для недолгого отдыха, чтоб мысленно проложить перед собой путь, по которому пойдёт дальше со соим жизненным компасом. Но почему? – Почему так? Кто размагничивал стрелку компаса, что она показывала только ту дорогу, по который трудно пройти даже горному барану. А человеку? А слабому человеку? Но ему суждено идти! Ему суждено двигаться вперёд с разодранными, окровавленными коленками, из скорёженными пальцами рук, но ... без слёз со стиснутыми до крови зубами, чтоб прийти ... куда?! Нет, не туда где оазис мирной жизни, и хоть клок, малый клок эфемерного, но счастья. А туда, где ещё больше камней и вообще сплошная непроходимость, да впереди бездорожье, и то ли нестерпимый холод, или нестерпимый зной! Другого не было! И так сначала, до самого конца!
Но вначале она появлялась юная, красивая, розовощёкая с благодатным огнём в глазах, в которых светилась надежда, радость и при хорошем её приёме непременная удача!
Сейчас, когда расходится туман она тоже появляется с огнём в глазах, но этот огонь способен только сжечь остатки жизни, что ели-ели держатся в его изношенном, изувеченном неудачными, тяжёлыми перипетиями пройденного существования. И он рад туману. Туман позволяет забыться и прозябать в полуобморочном, в полупьяном полусознании. Подняться невозможно! Нет сил! И нет того юного всё пробивающего желания. Оно ушло на тушение мелких, но очень частых пожаров. Ежедневных, ежемесячных, ежегодных пожаров.
Всё начиналось в самом начале. Его мать с ним, с годовалым сыном на руках шла по грунтовой, еле укатанной редкими подводами дороге из своего села, от своей матери, а его бабушки к своему мужу, его отцу. Она уходила от мужа с ребёнком проведать старую мать. И вот, возвращалась в свою, почти как два года созданную новую семью. Где её должен был ждать муж.
Она, гордая, влюблённая в своего сына и его отца открыла дверь дома и ахнула. В их постели лежала хозяйка дома, у кого они снимали квартиру. Хозяйка красивая, своенравная, привлекательная, как огонь горящей свечи на который летят бабочки, чтоб там сгореть и привлечь на огонь других, чтоб и они сгорели!
… Излишняя влюблённость в себя и законная человеческая гордость, потому, что без гордости человек – не человек, перехватила дыхание юной матери и затмила её рассудок. Это было предательство! Перво-испытанное ею предательство!
Когда предательство не первое, когда предательства проходят чередой от малого до самого великого, его можно пережить, осмыслить, измерять и понять, что, может быть оно и не такое великое, и пропустить в игнор! Но это первое, и метило в самое сердце, напрочь отключив рассудок. У женщины потемнело в глазах! Всё рушилось! Все Боги, в которых он верила провалились в тар-тары! Святости нет! Святого нет! Всё – ложь! Только она одна и её маленький сын.
Сказать она ничего не могла! Задыхаясь она повернулась и закрыла дверь. За ней никто не побежал!
Не побежал не потому, что у кого то родилось угрызение совести, не потому, что было не жалко оскорблённого человека, а потому, что такие действия у большей части общества считались обыкновенным явлением. Из ряда вон ... не выходящим! И улаживаются они обыкновенной беседой, иногда, чтоб спустить пар царапаньем физиономии. Но женщина с ребёнком оборвала отношения одним взмахом оскорблённой души и совести. Не это ли было началом? А может быть началом было ещё знакомство малыша матери с его отцом? А может ещё раньше, при формировании их характеров и мировоззрений – будущего отца и матери??
Теперь уже не важно – ребёнок остался без отца. Важно было это. Остался с матерью и бабушкой. Бабушка умерла через полгода, когда малышу исполнилось полтора года. Его мать, самая молодая в большой семье, ни к чему не приспособленная, потому, что самую маленькую жалели, сейчас сознала, что придётся все невзгоды жизни свалить только на свои плечи. Весь её актив – огород и корова.
Шёл 1931 год – время когда Советская власть на селе создавала колхозы. Поэтому коров во всех собрали в одно место. В колхозный коровник, где они благополучно подыхали. Но пока жили коровы, на маленьких детей, владельцам коров, выдавали по пол литра молока.
И то Слава Богу! Огород, при его хорошей обработке давал право на существование. Так маленький Никита дожил до трёх лет. До времени, когда он уже начал осознавать себя и засматривался на своё окружение.
С одной и другой стороны их дома тоже жили люди, и у них были дети, такие же как Никита. Но дружбы не получалось. Во первых он не выговаривал букву «р», а во вторых, уже из подачи взрослых, сверстники его называли безотцовщиной, принимали за существо второго сорта и сторонились.
Да он и сам начал сторониться. Были такие случае. Если он был в гостях у своего маленького друга, а семья садилась за будь какой, но обед – ему голодному приходилось глотать слюнки и вытирать текущие по щекам слёзы. Никто его не жалел – детей полу-сирот не жалели. Раз у тебя нет отца, то и ты ничего не стоишь и пригоден лишь для испытания над тобой издевательств окружающих. Такие дети имели ярлык – «брошенные». – Они на обочине! На вечной обочине!
Маленький Никита стал сторониться не только сверстников, но и чужих людей вообще.
В три с половиной года мать ему купила две детские книжки. Те что были в доступной продаже. На русском языке – «Генерал Топтыгин», и на украинском – «Хатынка на ялынци». До этого он уже все буквы знал. И знал как звучит их сочетание – гласных с согласными. Матери стоило только дать старт. – Преобразовывать их в слова. Через два дня Никита мог читать обе книжки. И это для него показалось самой увлекательной игрой. Самому с собой!
Он прятался в огороде между высокими стеблями картошки и сидел там до обеда, а от обеда до вечера. Иногда мать звала его, искала его, а он не отзывался, на столько был увлечен бабочками и другими огородными насекомыми. Почти всё время старался выговорить букву «р». Долго не получалось.
К нему подходил соседский огромный пёс и они коротали время вместе. Но однажды мальчик полулежал на животе и пытался произнести эту проклятую букву. Пёс по имени Жук сидел напротив и наблюдал за ним. И вдруг получилось! Никита не побежал к матери похвалиться произношением, а громко произнёс автоматной очередью «р-р-р-рэ» и подался на пса, чтоб ему похвалиться! Пёс воспринял как вызов и схватил зубами за лицо. Никитка потерял сознание. Пёс сидел как ни в ём не бывало.
Мать нашла его залитого кровью только поздно ночью при лунном свете. Ребёнок дышал. Мать занесла его в дом, положила на кровать и побежала за бабкой знахаркой. Та пришла, поводила сырым куриным яйцом по груди мальчика, потом разбила, чтоб угадывать, что случилось и как спасти. Что мальчика покусала собака, видно было без яйца. Мать знала какая собака. Знахарка посоветовала, вырвать у этой собаки шерсть, сжечь её, и пеплом присыпать раны.
Собака покусала и мать Никитки, но клок шерсти мать таки отрезала ножницами. Знахарка сожгла шерсть присыпала рваные раны обоим, сказала: «Теперь молись, чтоб Бог помог» и удалилась.
Три дня мальчик метался в бреду, на четвёртый открыл глаза и заговорил. Даже попросил кушать. – Бог помог!.. Но лицо его так и осталось изуродованное. Хотя по своему красивое. Затянувшиеся раны предавали лицу не детское мужество.
В школу Никитка пошёл в шесть лет. Директор послушал как он читает и принял. Но! В первом классе нужно изучать буквы и читать по складам. У Никиты это не получалось. Он просто читал и просто писал.  Учительница Евдокия Ивановна злилась! – Не по программе. Однажды она не выдержала и ударила его линейкой по рукам. Руки покраснели. – «Ну, будешь!» –  крикнула она. Лицо Никиты залила краска,но он молчал. Молчанье учительницу подзадорило и она его ударила втрой раз! Никита как взбесился! – Схватил у неё линейку и ударил её! – Это было сверх всяких принятых норм о ожиданий. Учительница схватила его за ухо и потащила к директору. Кричала: «Кулацкий выродок! В тюрьму его, а не в советскую школу»!
На самом деле его дядья и тётки были признаны кулаками, но они все, разбежались по Советскому Союзу. Мать осталась одна в селе. Никиту по настоянию учительницы исключили со школы.
Уже ранней весной пришёл со школы новый учитель и забрал Никиту сразу во второй класс. Влюбился в мать его. Но через неделю пришла другая беда. Никита гнался за кошкой в тесной комнате дома и выбил кипящий самовар из рук матери. Почти весь кипяток вылился ему на спину. Он проболел весну и лето. Но осенью, перед школой, его через первый и второй класс, зачислили в третий.
В третьем классе проучился до глубокой зимы. Зимой они с единственным друго Вадимом, другие отворачивались от его изуродованного лица, съезжали на куске жести с горки. Она вела со школы на проезжую часть дороги. Бросили жребий копейкой – кому первому съезжать. Орёл выпал Вадиму. Но Вадим уступил другу. Его друг Никита, съезжал на неуправляемой жестянке на дорогу. А по дороге во весь галоп неслись лошади запряжённые в сани! Они столкнулись. Кучер не оповещая мать его, окровавленного, еле живого бросил в сани и погнал в районную, больницу. Врачи крутили головой – «Не выжить ему»! Но … выжил! Изгибаясь на правую строну, только весной, Никита вышел из больницы.
До конца учебного года остался месяц. Никита благополучно перешёл в четвёртый класс. Следующий год пришёл без происшествий и Никита перешёл в пятый класс. Счастливый год с несчастным продолжением. Началась война 1941 года.
Через два с половиной месяца немцы уже были в их селе.
Мать отдала его а обучение сапожнику. Там, обрабатывая твёрдый каблук, соскочил острый нож из твёрдой кожи, и он отрезал пол мизинца. Мать обмотала ему остаток пальца  тряпкой, прежде залив рану керосином. Когда палец зажил работал на огороде. А потом, перед приходом Красной армии обратно, принимал молоко, на организованном в их доме молочном пункте. Молоко увозили сепарировать в район. Потом на довольствие немецкой администрации. Мать согласилась принимать, потому, что ежедневно оставалось литр – полтора литра молока. За два месяца перед приходом Советской армии. После, он также и остался приёмщиком молока, но уже для Красной армии.
Когда кончилась война. Ему было почти пятнадцать лет. Учился в восьмом классе. Однажды в деревню, в их дом, приехал бывший солдат, что квартировал в их доме при освобождении территории от немецких захватчиков, и попросил его, и его мать, чтоб Никита сопровождал его в Западную Украину, так - как у него много вещей. Дескать там свет увидит. И погостит. Мать согласилась. Никита принял предложение с восторгом.
В Жмеринке их задержала милиция.
В двух баулах оказалась ворованная из магазина обувь. В одном, из них немецкий пистолет. Бывший солдат, Леонид Недашковский от вещей отказался, ссылаясь, что он просто помогал Никите, сесть в поезд, будучи с ним раньше не знакомым, а познакомился только на вокзале. Никита захлебнулся от возмущения и начал задыхаться и заикаться, чтобы что-то объяснить. Это восприняли как попытку соврать.
Никиту и Недашковского посадили в той же Жмеринке в тюрьму в разные камеры. Никиту в камеру малолеток. Через два дня в его малолетнюю камеру посадили ещё одного малолетку, явно не малолетнего возраста. Павла Сикорского. Павел начал посвящать его в тюремную жизнь. Потому, что это уже, как он утверждал, до самого конца дней его, до гробовой доски! Это значило, что Никита должен взять, как начинающий урка, начинающий, благородный в преступном мире вор, всё дело на себя. Таких в лагере любят и пропасть не дадут! Иначе, после суда, он больше двух дней не проживёт. Смерть будет страшная!
Странно было слушать на суде, как несовершеннолетний пацан утверждал, что он всё сделал сам. Его сбивчивый рассказ, его нестыковки, объясняли как попытку уйти от ответственности. И этой сбивчивостью он только усугубляет свой «законный» приговор .Слушатели в судебном зале ахали и охали. Они видели, что пацан всё выдумывает. Но судьи – они люди серьёзные.
Выступление прокурора было коротким. «Отпрыск кулаков, пособник немецкой власти, принимающий молоко для немецкой армии! От малолетнего негодяя даже отказался, любящий свою Родину, его отец. Отпрыск кулацкой семьи не мог поступить по другому, и нет такому негодяю места в советском обществе»! Суд приговорил – десять лет строгого режима и пять лет поражения в правах. Его подельника, бывшего воина Красной Армии, которого хотел «очернить» этот несовершеннолетний подонок, недобитый мерзавец, суд приговорил – освободить из под стражи в зале суда». Никита упал в обморок. Его привели в чувство и увезли.
Так начиналась уже по взрослому серьёзная судьба подростка Никиты. Фамилию его я скрыл по своим соображением. Даст Бог – вернусь к его истории … Таких историй в своё время было много. Время по своему причёсывает причёски человеческих судеб ...