Птицеферма

/Автор предупреждает, что читатель сам
в ответе за любые возникающие у него ассоциации.
Стихотворение — про птичек!/


Наша Курочка Ряба (которая вовсе не птица),
Как потопчет её Петушок Золотой Гребешок,
Угнездится себе в уголке — и давай нереститься,
И намечет яиц золотых необъятный мешок.

Вылупляются после на свет пречуднЫе цыплята,
Средь которых — великое множество Гадких Утят.
Вот и гадят они, и пищат, и ругаются матом,
И в Царевен — чтоб звёзды во лбу — вырастать не хотят.

Мама Курочка деток родных без ума обожает,
От любви материнской куриной больна слепотой!
Молоком своим птичьим кровиночек вдосталь снабжает.
У неё, что ни день, непременно рекордный удой!

А отцу недосуг заниматься детей воспитаньем,
Он в дозоре на спице сидит и считает Ворон.
Этих тварей нельзя ни на миг оставлять без вниманья:
Так и лезут на ферму элитную с разных сторон!

Как противно бакланит с утра Гамаюн у кормушки:
Всё качает свои недостаточно птичьи права.
Похмеляются Синяя Птица с больною Кукушкой.
А вот Сирин пока ещё спит — потому что сова.

Тут же Феникс азартно играет в орлянку с Жар-птицей,
Голубь Мира у них — беспристрастный и строгий арбитр.
И хотя от игры их вокруг то искрит, то дымится,
Остаётся всё в рамках приличий, не сходит с орбит.

Гуси-лебеди (белый и серый) совсем не похожи,
А они ведь, прикинь, однояйцевые близнецы!
Бьют Чечётку, а с ней — и других однокашников тоже.
Держат смолоду в страхе весь двор драчуны-сорванцы!

Прилетели Грачи и скандируют: «Где же Саврасов?!»
По традиции требуют новый портрет групповой.
Но к художнику — очередь, вплоть до Медового Спаса:
Попугаи, числом тридцать восемь, и каждый — с женой.

Самка глупого ПИнгвина тщетно сидит на диете:
Хочет ласточкой стать, а для этого нужно худеть!
Муж ругает её, проклиная пристрастия эти,
Говорит, нужно вместо диеты на яйцах сидеть.

Глаз влюблённых не сводит с Павлина Глухая Тетеря:
Как сверкает на солнце его восхитительный хвост!
Он вопит, а она и не слышит, но искренне верит,
Что поёт он куда мелодичнее, чем Алконост.

Горделиво по птичнику Розовый ходит Фламинго:
Он в закатных лучах перламутров и дивно красив.
Для туристов танцует тустеп и «Калинку-малинку»,
Иногда полонез — за наличные, как эксклюзив.

Дальновидный Кулик, хоть и хвалит родное болото,
Но гражданство оформил ещё в семь окрестных болот.
И, как только откроют сезон соколиной охоты,
Тихой сапой в одно из семи непременно уйдёт.

Соловей на кривую тропинку ступил ненароком.
Улетел из родного гнезда, а ведь был славный птах!
Угрожает разбойничьим свистом Дроздам и Сорокам,
И Щеглов пощипать норовит в придорожных кустах.

Если клин Журавлей без присмотра оставить случайно,
Повернут вместо юга на запад — вот дятлы! — и всё…
Эти птахи глупы и беспомощны необычайно —
И Степной тёмно-сизый Двуглавый Орёл их пасёт!

Мимино (зоркий Сокол) нахохлен и смотрит сердито.
Он под Финиста косит, а это совсем не легко!
«Чито гврито», — поёт он. И «Чито, — поёт, — маргалито»!
Но порой по привычке сбивается на «Сулико».

Тяжелы на подъём Снегири, хоть они и не гири.
Но уж если взлетят и заложат вираж в кураже,
То несутся гораздо быстрее, чем стая валькирий!
Ты же знаешь, они улетят… Не поймаешь уже…

Буревестник по-над птицефабрикой реет устало,
И Гагар, и Пингвинов, и Чаек имея в виду:
Зорко бдит, чтоб зараза какая-нибудь не пристала
К тем, кто любит гулять по соседству — в «цветущем саду»!

Птеродактиль как пращур вообще всех на свете пернатых,
Что ни осень, потомков ведёт скрупулёзный подсчёт.
Неизменно доволен статистикой, но результаты
Под застрехою прячет, смотреть никому не даёт.

На насесте грустит постаревшая Курочка Ряба:
Понимает, что птицей не стать никогда ей уже.
Да и ладно! Но всё же мечтает: вот если бы… кабы…
Курам на смех… раз в жизни… снести бы Яйцо Фаберже!