Проводы...

   Звонкие удары колокольного звона трактора «Беларусь» отбивали неровный ритм, словно отсчитывая последние минуты домашней жизни. Кортеж медленно выезжал из деревни: впереди – старенький «Москвич» с букетом васильков, небрежно воткнутых в держатель для телефона, за ним –набитые родственниками «Жигули», а следом – главный герой дня, Матвей. Он сидел прямо, в гражданской одежде, но уже с той особой выправкой, что невольно выдавала будущего солдата. Полтора года — срок солидный, и полдеревни собралось на проводы.
   Богдан, отец, подошёл вплотную, обнял так, что затрещали кости, и сунул в руку фляжку:
– Ну, сынок, держись! Это чтоб не замёрз там, далеко!
Анна, мать, не сдерживала слёз:
– Ой, Матвеюшка, как же ты там без маминых драников? Береги себя, родной, слышишь? Каждый день пиши!
   Марина, молодая жена, стояла чуть поодаль. Глаза заплаканные, но она старательно улыбалась, прижимала к груди фотографию – их свадебную, где они улыбаются стоя у большого зеркала, украшенного воздушными шариками.
– Матвейка, – голос дрогнул, – пиши чаще. И постарайся там не слишком… увлекаться. А он ей в ответ, едва не со слезами – Маришка, дорогая, ты только дождись меня…
   Бабушка Марфа, в цветастом платке, деловито похлопала внука по плечу:
– Ты там, внучок, не забывай, кто тебя дома ждёт! И помни: главное – это смекалка да смелость. Ну и чтобы гимнастёрка была чистая, а подворотничок – свежий, а то стыдно перед командирами!
   Галина, мама Марины, строго взглянула на зятя и обратившись к мужу:
– Борис, ты ему хоть про хозяйство-то рассказал? Чтобы знал, как картоху чистить, да технику починять? На службе и не с тем придётся столкнуться.
   Борис, усатый и добродушный, допил рюмку, вытер усы:
– Не волнуйся, дорогая, всему научим! Армия – это школа жизни. Зато вернёшься мужиком!
   Матвей краснел, кивал, глотал ком в горле. В воздухе витали запахи: навоза с удобренных полей, самогона из гранёных стаканов и чего;то ещё – той самой, особенной, белорусской ностальгии по беззаботной молодости, которая сейчас уезжала в мир армейской дисциплины. Полтора года – невелика беда, когда за спиной такая поддержка. Вся родня, словно один полк, провожает…
   Стол ломился от угощений: сало с чёрным перцем, квашеная капуста с клюквой, пузатые огурцы из собственной бочки, домашняя колбаса, нанизанная на вилку, и, конечно, драники – румяные, шипящие на тарелке. Застолье шло своим чередом: тосты звучали один за другим, перемешиваясь с шутками и воспоминаниями. Богдан, уже развеселившийся, поднял рюмку:
– За Матвея! Чтоб служил достойно, и жену свою не забывал!
Вдруг со стороны дальнего конца стола раздался громкий кашель, а затем и спор. Сосед, дядя Пётр, известный своим крутым нравом, ткнул пальцем в Бориса:
– Ты, Борис, опять своему зятю про колхоз треплешься? А сам-то, отродясь не слыхивал, што гэта такое, всю жизнь в городе просидел, або на дачы, а теперь умничаешь!
Борис не спеша отложил вилку, вытер губы салфеткой:
– А что, Пётр? Не моя ли жена с утра до вечера в огороде буквой зю, чтобы у вас на столах кое;что было? А ты только жаловаться умеешь, как жизнь трудна!
– Жизнь трудна, когда такие, как ты, её делают трудной! – рявкнул дядя Пётр, стукнув кулаком по столу. На тарелке подпрыгнул драник, чуть не свалившись на скатерть.
   «Тише, тише, мужчины!» – попыталась разрядить обстановку Анна, но ее слова утонули в нарастающем гуле.
   Матвей, покраснев, смотрел то на отца, то на дядю Петра. Марина, схватив его за руку, прошептала: «Мотя, спокойно. Это же просто… традиции».
   Традиции, приправленные самогоном и накопившимися обидами, разгорались с новой силой, но тут бабушка, грозно сверкнув глазами, вдруг затянула старинную песню, настолько громко и уверенно, что спорщики поневоле умолкли. Матвей смотрел на свою жену, на родителей, на эту бурлящую, но такую родную деревню. В едином хоре голосов, в тепле рук, сжимающих его плечи, он вдруг ощутил то, чего не хватало раньше: уверенность. Даже в самой бурной перепалке есть своя, особая, человеческая теплота – та самая, что будет согревать его все полтора года службы.

Апрель 2026