Пятый горизонт

I.«Ядерная зима»
Сквозь белую стужу, метель и обвалы
Тянулись бескрайние цепи Урала.
Солдаты зимы, умирая внутри,
Молчали под светом холодной зари.

Их древних жилищ не осталось в помине,
Лишь вечный вопрос в ледяной котловине:
«Зачем это нам? Почему это так?
Зачем поглотил нас полуночный мрак?»

Их прапорщик шёл, не проронив и слова,
Мечтая вернуть то, что в жизни не ново.
И вдруг он вскричал: «Остановимся, рать!» —
И строй прекратил в тот же миг замерзать.

«Густой пеленою туман над сердцами!» —
Кричал он, давясь ледяными слезами:
«Я видел во сне под сияньем весны,
Как алые зори на землю сошли.

Я видел, как мать, дожидаясь в бессилье,
Сынов своих молит вернуться в ковылье.
Я видел, как сын у иконных картин
За нас, за солдат, произносит: "Аминь".

Я видел сквозь бури, сквозь горькие слёзы,
Как в нашем саду расцветали берёзы.
Но видел и то, как в плену тишины
Мы все лежим в недрах кровавой зимы»

II.«Живые мертвецы»

Свистит этот град над седыми главами,
И видно повсюду сухими очами,
Как звери-солдаты в безумстве хрипят,
И в дымных гранатах закаты горят.

В глазах отразился лишь блеск от свинца,
Гнилая ладонь у того мертвеца,
Что вытерла кровь с тех измученных щёк,
Где раньше садился в тепле мотылёк.

И солнце не греет, застыв в вышине,
И сердце томится в пустой тишине.
Не видно нам счастья в кровавом пиру,
Где люди друг другу грызут кобуру.

В глазах только ужас и вечная боль,
Стреляет нещадно враждебный пистоль.
А там, на мосту, под суровым дождём,
Старушка-пастушка идёт напролом.

Несёт на плечах она тело бойца —
Седого комбата, вождя и отца.
Распят он судьбой на загробном кресте,
Отчизне отдав всё в ночной пустоте.

На бледном лице только страх и печаль,
Ведь сына забрал этот лютый февраль.
Душа его бродит в холодных мирах,
Скитаясь вовеки в колючих снегах.

И мать всё идёт — через пепел и лёд,
Быть может, Господь её к жизни вернёт?
Но птицы поют нам во мраке ночном,
Что мы мертвецами по свету идём…

III.«Сто и одна ночь»

Буран и град, в душе печаль,
Застыл во мраке град.
Смотрю я в пасмурную даль,
Где споры лишь звучат.
       
И режет щеки мне мороз,
Как лезвие ножа.
Вьюга—старый паровоз,
Дрожит, на бой спеша.
       
За мной — сто страшных мне ночей,
А впереди — войска.
Что в мире может быть страшней
Жестокого стрелка?
       
Обойма — раз, обойма — два,
И выстрелы подряд.
«Ну что же, гордая братва,
Зарядим снаряд!»
       
Обойма — три... О Боже мой!
Что делать нам теперь?
По коже дрожь бежит волной,
А в сердце бьется зверь.
       
Под градом пуль, под визг свинца,
В уме одно: «Живи!»
Но нет патруля, нет конца,
С врагом я — визави.
       
Уходит запах пороховой
По выжженной степи.
Напарник мой, вчера живой,
Теперь навеки спит.
       
И я понял: на часах —
Последний мой виток.
Застыл в немых моих глазах
Разорванный восток.
       
Сто первой ночи горький дым
Мешается с золой.
Я не вернусь уже живым
В свой город под горой.
       
Но пусть враги за этот час
Заплатят нам сполна!
За тех, кто замолчит сейчас,
За тех, в ком спит весна.

IV.«Мёртвый пацифист»

Он верил, что злобу излечит любовь,
Что зря проливается теплая кровь.
Но вместо ответов — лишь пули свистят,
И косит железо невинных солдат.
       
Он встал в полный рост против шторма и тьмы,
Где в грохоте стало не слышно мольбы.
Безгрешный и кроткий, без страха в груди,
Он верил, что мир ещё ждёт впереди.
       
Он замер, обнявши сырую траву,
Уже не во сне, а совсем наяву.
В кармане — листок о всеобщей любви,
Но буквы промокли в холодной крови.
       
Над ним не зажжётся победный салют,       
О нем марши в штабе врага не поют.
Он просто молчит, не кляня никого,
И белые птицы хранят его сон.
       
Его втопчут в слякоть чужие полки,
Для них он — лишь мусор у края реки.
И флаг его белый, испачканный в ржи,
Разрежут на части стальные ножи.   
            
Мир катится дальше, железом звеня,
В огне догорает остаток и дня.
А тот, кто хотел этот пламень унять,
Ушел, чтобы землю собой удобрять..

V«Селяви»

Вечерние сны, и кошмары, и боль —
За то, что мы все в этом мире дичаем.
На раны не сыпьте мне жгучую соль,
Рассказом о том, как мы жизнь обрываем.

Осада и толпы... и лица в крови,
И взоры людей, что объяты испугом.
Я лишь бормочу: «Селяви, селяви…»,
В ответ на поток, что несётся по кругу.

Я всем говорю: «Селяви, селяви»,
На то, что друг другу мы глотки кромсаем.
Мы все погибаем от ложной любви,
Ради которой себя истязаем.

Я в бездну кричу: «Селяви, селяви!»,
В ответ на кончины невинных и малых.
И ваши ладони — в багровой крови,
В крови тех детей, что замолкли в подвалах.

В слезах я ору: «Селяви! Селяви!»,
На то, что ослепли сердца и зеницы.
Господь, это зло в нас самих останови,
Сотри эти страшные в мире страницы!

Над миром навис окровавленный край,
Где ангелы крылья в золе опалили.
Мы сами сожгли свой потерянный рай,
И землю телами людей замостили.

Не слышит молитвы глухой небосвод,
Лишь ветер гуляет по брошенным кельям.
Куда же ты катишься, грешный народ,
Упившись войны ядовитым весельем?

Прости нас, Создатель, за этот тупик,
За то, что мы Жизни на Смерть променяли.
За каждый замолкший навеки язык,
За «Селяви», что в бреду повторяли…