Стихи. Из Записной книжки 2026

                ***
                Убитым и не погребённым...

        Мы ждали этот век: когда же он настанет!
        Есть выражение: "на брата брат восстанет"...
        А помнишь заповедь? - О, да! - Одну, другую, третью…
        Сверкали купола... - С крестами! - Золотом - не медью!..
 
        ...Потоки крови чёрной землю пропитали.
        Кого убил ты, бедный, - брата ли, отца?
        Глядел он: Не его ли кости проступали,
        И даже будто… ужас!.. часть лица -
        Там, справа, глянь-ка - из-под снега
        У первого подснежника побега…

        Зачем упал ты в грязь, зачем целуешь землю?
        - Я шепоту отца своего внемлю…
               
          Среди подснежников, в снегу, -
                В том побожиться вам могу, -
          В тот день святого Рождества
                В снегу, без тела, улыбалась, -
          От счастья ли, от хвастовства,
                Что не сгнила до Рождества,         
          Счастливая, сыночком любовалась...

          Среди подснежников лежала голова.
          29.04.2026.
               
                ***
                АД.
                (Отрывок.)
                Видишь ли ты те далёкие высоты?
                Сенека.
                Я видел Ад. О, если б то был сон.
                Я расскажу вам, заглушая стон стон.
                Дьявольская месса, гл.3, ст.7.


         Тому, кто был в Аду, под солнцем места нет.
         И проклят будет тот, кем будет Ад воспет.

         Там ненадёжно всё: то - осыпи, обвалы,
         То разверзаются гигантские провалы.

         Я помню скважистые камни, ту тропу,
         Когда не знал, куда поставить мне стопу.

         Там солнце чёрное и чёрные же скалы.
         О, если б видел кто те жуткие провалы.

         Хлестали молнии и бури свирепели,
         И скалы рушились, и облака горели.

         Когда б то на земле, взмолиться было б впору.
         Но мы не на земле: в себе искал опору. 

         Уж был и Он не тот, как прежде, - был иным:
         Суровым, собранным и на слова скупым.

         И часто думал я: да тот ли это Дьявол?
         Но мысли слышал Он: был взгляд его лукавый.

         Тропа всё круче вверх, и я шагал упруго.
         Сандалии на ноге завязанные туго.

         Желанье поборов хоть раз взглянуть назад,
         К Вершине то и дело устремлял я взгляд.

         Всё выше вверх, всё выше, выше, выше.
         Но сколько бы не шли, не становилась ближе.

         Когда-то так же вел Он нас с Христом в пустыне,
         И вот заветный путь – к зияющей Вершине.

         Здесь всё, что некогда росло или дышало
         В подобье призрачном своем существовало.

         Вот - ходят люди, звери, там - плескались воды, -
         Но всё: трава, леса,  животные, народы -

         Их ветер приносил, и вихрем разрывало.
         Здесь призрачно всё то, что Там - существовало.

         Мы шли сквозь них - тропой, меж скалами петляя,
         Их ветры гнали прочь, и путь нам очищая.

         Но Он на всё смотрел – холодный, равнодушный,
         Я твёрдо шёл за ним, во всём Ему послушный.

         Здесь толпы, что до нас прошли, - неисчислимы.
         В молчании тяжёлом, грозном шли и шли мы.

         Но шаг не скор, и был я - как теперь пред вами:
         Не пыткой изнурён, но долгими веками.

         Чем дальше с Ним мы шли, чем выше поднимались,
         Тем чаще на пути пещеры нам встречались.   

         В них вечность провести – то не понять рассудком.
         Прилипшие к камням, теснясь в покое жутком,

         Едва ль весомей сна, - таились души – тени,   
         Прозрачностью своей уличены в подмене

         Живых, - красавицы, вельможи ли, поэты,
         Властители земли, что в мантии одеты, -

         Кружили смерчи их и молнии сжигали,
         Провалы глубоко их в безднах погребали.

         А кости? - Побывав воров добычей дерзких,
         Остались догнивать во власти гнусов мерзких.

         Иль вовсе в брюхах крыс, хозяев куч навозных. -
         В Аду ли вспоминать о судьбах ваших звёздных.

         О, жизнь земная... Жизнь... Нет ничего злосчастней:
         Бессмертие в Аду – вот злейшая из казней.

         Добычей быть ветров иль смерчей, молний, бездны, -
         Земные боги здесь смешны и бесполезны.    

         Так вот… Там был подъём. Дорога не легка.
         Я тот увидел грот ещё  издалека.

         Но я уже всё знал, когда мы вверх взбирались.
         И ровно в тот момент, как с гротом поравнялись, -

         Стояла в глубине, сияя тихим светом,   
         Как в самый первый день, прекрасна, - в гроте этом.

         Прозрачная, она, казалось, задрожала,
         Метнулась в сторону, вглубь грота побежала.

         «Постой, любовь моя, постой! Остановись, -
         Взмолившись, кинулся я следом, – оглянись!

         Ты узнаешь меня? Я здесь, в Аду, с тобою!..»
         Услышав голос мой, и, тронувшись мольбою, -

         Вот руки подняла – обнять ли, защищаться?..
         «Там смерчи вдалеке, - пора уже прощаться, -

         Сказал Он, - и огнём светились роговицы, -
         Окидывая дали взором хищной птицы. -
 
         Глянь: полосою чёрной горизонт очерчен,
         И всполохи кругом: сюда несутся смерчи.

         Успеть должны мы за хребет перевалить.
         Прощайся же с женой, пора нам уходить.»

         Прозрачная, но взгляд – с любовью, как тогда...
         Прощались с ней в Аду, теперь уж навсегда.

         Свет губ поцеловал, - взглянула на меня:
         «Хотела бы тебе я подвести коня», -

         Так по губам прочёл, как в ночь, перед рассветом, -
         Когда пред Христом, связав себя обетом...

         Я тень любимую в объятья заключил,
         И сомневался я: да правда ль, что я жил?

         И вспомнил я тот день, когда меня сжигали,
         И вас, святой отец: грехи здесь отпускали.

         О вороне ещё, поправшем крест когтями,
         И вновь хотелось мне объятым быть страстями.

         В Аду, как в жизни, - ввысь дорога не легка.
         К Вершине долог путь, то - долгие века.

         За веком век, за веком век, - идём, всё ближе,
         А солнце чёрное над нами - ниже, ниже.

         Хлестали молнии, и сотрясались скалы,
         И смерчи падали и множились провалы.

         Пред адскою стихией всё и вся смирялось
         Ад был совсем не тем, что прежде представлялось.

         Но вот, преодолев последнюю кручину,
         Когда мы, наконец, поднялись на Вершину,

         Хоть мысль пронзительна и взгляд мой не потух, -
         Увидел вдруг себя: я стал бесплотный Дух.

         Так, Чернокнижника в сан новый возвели,
         И на Вершину с Ним взошёл как Дух Земли.

         Взглянул я на себя – сияю ль мраком, светом?
         Не сон ли это всё, - и мучился ответом.

         Пред взором изумлённым простирался Ад.
         «Возможно ли теперь назад мне бросить взгляд?

         Скажи, в чём смысл пути – рожденья, бытия?
         То благость для меня иль путь - епитимия?

         Скажи, зачем я здесь?» – «Пройдя земным путём,
         В костре, - Он отвечал, - очищен ты огнём.

         «Отныне для тебя конца нет, нет начал», -
         Обозревая Ад, мне Дьявол отвечал.

         «А сколько же мы шли?» – «О, миллионы лет!»
         «Так много?!» - «Много ли? – Для Вечности лишь след.»

         Ответ меня смутил. – «Неужто ж не предел
         Здесь моего пути?» - Спросить я не успел.

         И то, что далее происходило с нами –
         Ни с чем нельзя сравнить, ну, разве что со снами.

         Вдруг содрогнулся Ад и всё, что есть, притихло,
         Всё съежилось кругом – что твёрдо или рыхло.

         Так, в раболепии застыл мой Господин:
         Среди отрогов скал,  из дальних тех лощин -

         Мрак, - с чем сравнить! - всходил, и рос, и поднимался, -
         Прижавшись к Дьяволу, я сам невольно сжался.

         Когда и молнии, застыв, вдруг изогнувшись,
         Метнулись прочь, дугой, от Мрака отшатнувшись,

         Всё мужество призвав, какое только мог,
         Спросил я Дьявола: «Скажи мне, кто он?» - «Бог.»   
               
           Неаполь. 1-5.05.2026.

                ***
         Со всех сторон, куда не кину взор, -
         Бесславие корыстных побуждений,
         Бездушие, ничтожность и позор
         Новых рабов ничтожных устремлений.

         Веков нарушен благодатный ход.
         Дух божий, источив себя, дряхлеет, 
         Людская кровь мутится и чернеет
         Под бременем духовных нечистот.

         С недавних пор, соблазнами затмлен,
         Мир на пороге страшных перемен.         

         Бессмертных подвигов былых героев лихость,
         Когда и смерть не знала с ними сладу, -
         Теперь не то, и в душах глушь и тихость –
         Им даже мысль страшна - взойти на баррикаду.

                3.
         Несчастных обстоятельств череда, -
         Как часто мне в конце их счастье мнилось.
         Когда б судьба сменила гнев на милость,
         Но за бедою снова шла беда,
         И призрак смерти снова где-то рядом.
         О, только бы не встретиться с ним взглядом!
               
                ***

         Любовь – огонь, но ревность -  яд, -
         И нужен-то один лишь взгляд,   
         Чтоб кровь зажечь, лишить покоя.
         Любви сдаёмся мы без боя.

         Но ревность – яд и страшный грех.
         Так, часто Сатанинский смех
         Сдувал с лампад святое пламя,
         И с Ликом, на глазах у всех,
         Копыто попирало знамя. 
           В вагоне Le Frecce, на Неаполь.
                20.03.2026.
                4.
         Я видел сон: как будто на тропе, -
         Не на земле,  а где-то, где нет света, -
         Где только смерть и может быть воспета,
         Я повстречал её, бредущую в толпе…

         Кругом всё мрак, всё скалы да обрывы.
         А души шли… Слова все были б лживы:
         Сжигало Ад, пропитанный грехами,
         Там солнце чёрное зловещими лучами…

         Нет места в нём ни чувствам, ни мольбе.
         Безмолвная, покорная судьбе,
         Остановись, молил, хоть раз, молил, взгляни!
         Мою любовь и страсть хоть взглядом прокляни!

         Ведь любим мы помимо своей воли…
         И вдруг в глазах… О, сколько муки, боли,
         Любви, -  но что всего страшней - прощение.
         Будь проклято вовек земное заточение!

         О нет! - вскричал. - Нет ничего ужасней:
         Прощение твоё здесь худшая из казней!

                5.
         ЧЕРНИЛЬНИЦЕ С МУСОРКИ В ПАЛЕРМО.

         Мне хочется со всеми поделиться               
         Соблазнами, забавами ума,               
         Всей чепухой, что при свече мне снится.
         Привет тебе, чернильница-кума!
    
         Рука моя в волнении дрожит,
         Что этот мрак на дне твоём хранит?
         В какие кущи ум мой заведёт,
         Любовный жар воспламенят ли строки,
         Кровавый рок ли установит сроки? –
         Конец истории когда-нибудь придёт.



                6.      
             НА БАЛУ У САТАНЫ.
         ...Земные чувства мне знакомы -
         Все проявленья и симптомы.
         Своей природе вопреки,
         Пожатье нежное руки,
         Слезинки на щеках, смущенье
         Меня приводят в восхищенье.
         Жестокосердья не терплю -
         Я нежность, чувственность ценю, -
         Незамутнённый бриллиант,
         Души ценнейший адамант.    
         Но зависть, злоба, месть, злорадство -
         Определённо, святотатство...

                ***

                7.
         Глядит разбойником Спаситель на меня.
         В жидовской лавке куплен по дешёвке,
         Но видит все мои метанья и уловки.
         Под этим взглядом мрак как от огня
         Бежит. Душа моя! ты пленница в темнице.
         Нечистой совестью окована грехами. 
         Под этим взглядом белой лебедицей
         Лети, вспорхни, взмахни скорей крылами!

         Не смею глаз поднять. Уж приговор готов.
         Спаситель - мой судья, и взгляд его суров.
         Под ним и сон бежит и кровь оледенела,
         И совесть снова принялась за дело.

         Но кто он, мой палач, - кто мастер?.. Донателло.
                Santa Maria in Araсoeli,
                06.12.2025, 2026.

                8.

         Предания веков!..
         Я растекусь по жилам мира,
         Я вознесусь звездой на небосклон!
         Моя нетленная порфира,
         Неколебимый вечный трон -               
         Все – в имени одном: Наполеон.

                9.
        ...Омой их милостью елейной,   
        Не возгнушайся язв моих!            
        Молитвою благоговейной
        Я заклинаю всех святых:
        В сей день Христова Рождества -
        В костре огнём очисть мне душу.
        Черна ты, тайна волшебства!..
        Законы божии порушив,
        Искал я с Дьяволом родства…
        Черна ты, тайна волшебства.
        Но благодатным посещеньем
        Очисти душу исцеленьем…

        Что ж, помолившись, я готов,
        Каков бы ни был приговор суров.
      
                10.
        Таит мой белый лист молчание снегов…
        Мне жаль мной ненаписанных стихов! –
        Не жив, вы умерли – ни шёпота, ни стона,
        Став достояньем мёртвых берегов,
        Как тени в барке горбуна Харона,
        Умолкшие, безропотны, послушны,
        Как пустота иль мертвецы бездушны…
        Природой нам отпущенные сроки...
        Простите, ненаписанные строки.

                11.
        Бог есть Любовь, – а кто же ты,
        Которому не дарим мы цветы,
        Не молимся, не уповаем,
        Мечты свои не поверяем,
        И не жалеем клеветы,
        Когда вдруг что-нибудь теряем.

                12.
        – Здесь вымыслами скрашен каждый час,
        К услугам нашим смерть, любовь и вечность,
        И можно черпать каждому из вас –            
        Так, будто впереди ждёт бесконечность.
        – Кто копит впрок иль тратит прям сейчас, –
        Не стоит строго порицать беспечность –
        Всех разорит вас жизни скоротечность!

                13.

                ВИВАЛЬДИ.
        Как посмотрю… Мы все в цепях кругом. –   
        Чем тешимся? – Ничтожным, жалким сном!
        Владеем – чем? – Не более чем бредом,
        Как призраки за царственным обедом.
        Ликует сердце, созерцая чудо,               
        Ум распалился: чкто мы и откуда? –
        Желает знать... – Да это полбеды –
        На Бога гложет старая обида:
        Забыть не можем райские сады!
        И расписав его на все лады, -               
        Садовника, хромого инвалида,
        Земные обживаем уж сады, –       
        Цивилизации вкушая в них плоды! 
        Святая сказка, разрази нас гром!          
        А я?.. По сути старый рыжий гном, - 
        В небытии мелодий чудных груда
        И я один лишь знаю путь оттуда.
        Непознаваемого  части мы.
        Исполнен самой страстной веры,
        Я в мир рождён – само исчадье тьмы,
        Горбат и безобразен, толст сверх меры… –
        Я с детства слышал шёпот: сын химеры!..
        В тринадцать лет - сутана, крест и келья,
        Где я познал небесную любовь,
        Где мой смычок – сладчайших звуков зелье, – 
        Шёл за Христом к Голгофе вновь и вновь,
        В святой грааль сбирая Божью кровь,
        И сладкой казни,  ждал, - ждал в приступе падучей
        Упиться сладостных, божественных созвучий!..    
        Вскормлённый демоном и духом,
        Я в пене, корчась,  острым слухом
        Внимал в тот миг им: вечной жизни след –
        Проложен мною – через все пространства,
        Знак верности, любви и постоянства,
        И вопреки всех внешности примет,
        Я был прекраснейшей из огненных комет…               
        Есть наслаждения, доступные лишь вечным –
        Вдруг ощутить себя безмерным, бесконечным,
        Среди Вселенной ангельского пения
        В себе самом вместить всю суть Творения,
        И дерзкою рукой покровы с тайн сорвав,
        Воззвать к Вселенной: Бог мой, Савоаф!..
        Так что есть музыка? – Как солнца от свиней, – 
        Сокрыты тайны звуков от людей.
        Ведь музыка… Она как кровь богов.
        Ты сердце смертное когда-то оживила
        И миру мёртвому, холодному – любовь
        Как чудо высшее явила.

                14.
                ТАРТИНИ.
        Как будто из разящих насмерть луков,
        Мой вождь в обличии гордых звуков
        Воинственной и гордой красотой
        Увлёк меня мечтам на растерзание,
        И страшной опьянённый  высотой,
        Сподоблен на прекрасное дерзание,
        Душой дитя, рождённый райским садом,
        Я стал могуч, как он, вскормлённый Адом.

        И в струнах скрипки тайны мира
        Лишь ждали знака – голоса кумира…
        Смычок и скрипку твёрдо держат руки.
        В стремленье убегающие звуки
        Возводят вечности невиданный алтарь.
        И с тайными богами сладкой муке,
        Как в скорбный и печальный час разлуки,
        Приносят жертву красоту - как встарь.    

        Сравнение, возможно, невпопад –
        Я был – как в Альпах гордый водопад, –
        С покоем дна соединив желанья,
        Себя отдав скалам на растерзанье,
        И смерть ценя превыше всех наград,
        Был с грохотом исчезнуть в бездне рад.
        И гибельным восторгом опьянённый,
        Я в вечность падал, к небу вознесённый. –

        Мелодии божественный фиам,
        Тот, ненавидимый толпой беспечной,
        Прекрасный страж у двери тайны вечной,
        Лишь музыке доступной и стихам.
        Так в мерном ритме пульса совершенство
        Дарует смертному извечное блаженство      
        Испитой вечности лазоревую даль 
        Мелодии божественный грааль!

                15.

                ДЬЯВОЛ
        В оковах пульса, и в сетях дыхания
        Влачите вы своё существование.
        Мертвее призраков – в ком нет
        Свободы огненных  комет.
        Вы – плоть моя, и духа мощь сполна 
        Сродни моей, как от волны волна,
        И красотою, гордостью, обличием,
        Исполнены возвышенным величием,         
        С кипучей кровью, мощью дум, костями      
        И зноем дышащих высокими страстями,   
        И нежным сердцем, полным грусти томной, 
        С душою в беспредельности бездомной,         
        И мёртвой силой, заключенной в камне, -   
        Ко мне в объятия! Бессмертие в века мне    
        Даны, как урагану – ветер, ночи – мрак,       
        Как небо – молниям, а ненависти – враг,       
        Ниспосланное свыше все примите,       
        И перед Господом меня отцом зовите!               

                17.
                ПУТЬ
        Таинственна небес лазурь.
        Твоя душа – путь звёздных бурь.
        Веков неумолимый жест –
        Ars longa, vita brevis est…
        И горних духов зов в тиши нам      
        Указывал тот путь к вершинам.

        Путь мой во мгле, душе тревожно,
        Но повернуть вспять невозможно, -
        И небо было сопричастно,
        Следя за мной небезучастно.

                18.

        Вся из чрезмерностей любовь.
        И ревностью она обильна,
        Как в битве пролитая кровь,
        Но хоть ослабленная сильно
        Слезами, вздохами умильна, 
        Тотчас готова вспыхнуть вновь.
        Вся из чрезмерностей – любовь!

                19.
              Костёр на Campo de' Fiori

       На Площади Цветов он, лучший из людей,
       Был заживо сожжён, как если б был злодей.
       Из смертных мало кто б с Джордано мог сравниться.
       Но церкви в честь него, увы, не появиться.
       Тревожный дар – познать, стремиться к совершенству.
       Без крыльев, ангелы взмывают так к блаженству -
       Кометой устремив свой звёздный путь в пространства,    
       Чтоб стать на краткий миг жемчужинкой убранства.
       Так Бруно из костра вознёс свой дух в Астрал.
       Я Череп средь золы в тот вечер отыскал,
       Костёр уж догорел, кой-где угли дымились.
       И под потоком с неба хлынувшей воды
       Под струями дождя, чтоб кости остудились,
       Держал в руках его, пока все не омылись
       Проклятого костра последние следы… 
                Campo de' Fiori, Roma, 05.12.2024.

       О, чернь презренная. Как вразумить её?
       Нет! до конца времён во прахе и пребудет.
       Яд клеветы, корысть, жестокости, лганьё,
       И хищное на мысль кровавое чутьё.
       С крестом в руках навоз Джордано судит.   
        Неаполь, 2026. 



К тому, что я уже рассказал о моём первом появлении на Via Forcella. Итак, продолжаю, тем более сегодня годовщина того события, о котором я начал рассказывать в прошлый раз.
Я вспомнил, что когда я, стоя посреди комнаты, смотрел на старика с сигарой в зубах, занятого поиском чего-то - Кстати, видя моё беспокойство, - он указал на стул подальше от двери, жестом повелев мене сесть. Siediti. Sto cercando una foto, - сказал он. Кроме слова фото я ничего не понял, да ещё слово Siediti показалось мне русским "садись". Я даже подумал, что он знает русский язык, потому что на итальянском sedere немного напоминает русское садиться.
Так вот, не доверяя мне, старик оставил поиски и с серьёзным видом пройдя через комнату в коридор, закрыл входную дверь на ключ, после чего продолжил осмотр шкафа. Мне становилось всё больше не по себе. Не могу сказать, как сильно я стал волновался. И мне показалось, что эта фотография отца, которую он, кажется, не выпускал, перебирая одной рукой какие-то книги, и старые альбомы слишком важна для него. ОН заметил мое нетерпение и лицо его тало выражать что-то наподобие улыбки - сигара всё ещё в его зубах, и его улыбка, знаете ли, производило впечатление злобного оскала. и только иногда вынимая сигару изо рта, он обращался ко мне посматривая с улыбкой, что-то спрашивал, но не дождавшись ответа, опять брал в зубы сигару.

Минут через 10, ничего не найдя, он рассердился, швырнул на пол какую-то книгу и подошёл к телефону, допотопному, музейному экспонату, висящему на стене со времён Пунической войны. Справедливости ради, надо сказать всё содержимое комнаты могло быть вынесено на блошиный рынок. Он кого-то позвал, причём довольно резко, и снова обратился ко мне. Мы сидели за столом, и он тыкая пальцем в фото, что-то рассказывал, заметно оживился, и продолжал выпускать мне в лицо сигарный дым. Так вот, я вдруг скорее догадался по его волнению, что матрос, стоявшим рядом с моим отцом, это он сам. Я вгляделся в фото, которое, хотя с детских лет и было, можно сказать, мной изучено, а тут я по-иному увидел это молодое лицо, и точно, сходство было очевидным. Я сидел рядом с человеком, которого видел на фото с детства. Старик повернулся ко мне, и пальцами показывал на нос, на скулы, и потом тыкал пальцем в старую карточку. Rafael ; mio fratello. Mi capisci? Он остался доволен, что я, наконец, понял его. Rafael ; mio fratello.
В этот момент в дверь затарабанили, и он почти побежал открывать. Вошли трое парней, такого же возраста, как я, потом вошёл ещё один, чуть младше, лет 20.
Все уставились в меня, даже обошли вокруг, окидывая меня с головы до ног не то недоверчиво, не то враждебно, как мне казалось. Во всяком случае никто и не думал со мной поздороваться или хотя бы посмотреть на меня дружелюбно. Я немного поёжился. ведь прошло не более получаса, как я подошёл к дому, и дал себя привести в квартиру. Я был настороже, и они истолковали, очевидно, по-своему, и не в мою пользу. Я пытался сказать им, что мне надо идти, что я приду завтра, - на меня не обращали внимания, и даже не пытались понять, чего я хочу.
Я видел, они сравнивают меня с фотографией моего отца, что-то обсуждают, и всякую секунду бросают на меня недоуменные взгляды. 
Sei russo? Sei russo?  - спрашивал меня один, шлёпая меня по щеке.
 Hai mai visto un russo?

Один из ребят на английском, в котором я был весьма слаб, но всё таки понял, объяснил мне, что старый синьор ищет альбом фотографий своей молодости.
 Парни тут же ушли, старик закрыл за ними дверь опять же на ключ. Его сын,  Марио, - крепыш, зубы  ослепительной белизны, повторял : Accidenti, questa ; la prima volta che vedo un russo proprio davanti a me.
Выяснив, что старые альбомы были вынесены в подвал, старик спустился в подвал, и через минут пять позвал Марио.
Но меня не оставили одного в комнате. Больше всего я хотел бы оказаться снаружи, и спускался очень неохотно, и клялся про себе, что на эту via Forcella я точно никогда не сверну, если только вырвусь отсюда живым.
Подвал был огромный, наверное, наполовину дома. Судя по всему здесь хранились (и хранятся доныне)свидетельства жизни не только старика и его жены, но предков за последние лет 200, хотя, как оказалось здесь Марио и жил, и принимал своих друзей : два старых дивана, - банки из под-пива... Ma non ; questo il punto.
И вот, альбом был найден, и я увидел перед собой фото - своего отца в форме матроса итальянского военно-морского флота,  и старик, тыкая в карточку, повторял: "Giulio Cesare"! Questa ; la nostra ultima casa, "Giulio Cesare". Guarda, guarda, ragazzo, tuo padre ha combattuto qui. Ed eccolo qui, il Granduca Borghese. Ma il nostro principe non ha dato la nostra casa a Stalin. Noi non l'abbiamo data a Stalin. L'abbiamo seppellita in fondo al mare. Abbiamo bruciato la nostra casa, proprio come i russi bruciarono la loro capitale quando il nostro imperatore la conquist;.

Фотографий было много. Листая альбом, несмотря на то, что я ни слова не понимал, но Марио потом уже, много лет спустя, когда после похорон синьора Антинари, передал мне эти слова. Мда. Я смотрел, и не верил глазам, а старик возбуждённый воспоминаниями, продолжал мне что-то говорить и говорить. Я сидел на диване, с альбомом на коленях, просто одуревший от старика, от дыма уже второй или третьей сигары, от взглядов Марио, и уже раза два отбросил его руку, когда он опять стал трепать меня по щеке, и что-то говорил, морща лоб: Tu, russo, sai chi sono? Sono la mafia. Hai paura della mafia? Но я вообще не понимал, не мог представить, чем всё кончится, и больше всего хотел оказаться на улице.
Но не тут то было. Когда я, закрыв альбом, поднялся, твёрдо намереваясь уходить , - мне в самом деле, надо было поскорее придти в себя. Я объявил, что мне пора уходить и мне надо в отель, старик вдруг чётко произнёс: Нет! И ушёл.
Мне указали на диван, Марио сел напротив, наверное, ему было велено не выпускать меня, - подумал я, чувствуя его настрой.
Tuo padre ; Rafael? Lo sapevi che Carlo ; suo fratello? Se sei il figlio di suo fratello, siamo parenti. Cavolo! Ho un fratello russo! - говорил он, пристально глядя на меня.
Тут же появились те парни, потом заглянули какие-то женщины - чтобы посмотреть на меня, одна из них спустя несколько минут вернулась - принесла мне каннели. Не помню, как получилось, но хотя я, наверное, отказывался пить, но вижу себя с бокалом вина, и парни поднимали свои бокалы, может, они опустошали их не так скоро в отличие от меня, и я слишком поздно осознал, что опьянел. я почувствовал себя среди них неожиданно комфортно. Марио смотрел на меня и повторял: Tu, russo, sai chi sono? Sono la mafia. Hai paura della mafia? и я так расслабился, что даже забыл о старике.

Из них один только вспомнил несколько слов по русский язык. Его потом, бедный, убили. О нём я потом ещё расскажу, как мы с ним на им угнанном мото ездили в Tropea. Ma ve ne parler; pi; tardi.
Его звали Salvatore. Весельчак Salvatore! Неисправимый хитрец, воровитый из озорства, и он не мог указать, где находится Россия, как и назвать её столицу. ОН ничего не знал про Россию. Кажется, он не знал, где находится то ли Япония, то ли Индия, - не помню. Весь интерес его ограничивался огромной страной, его любимой родиной - Неаполем.  Che le tue ceneri riposino in pace, mio ;;caro amico Salvatore!  Да, его застрелили. Такое случается в Калабрии. Когда гроб опустили, мы помогли Марио положить на гроб прострелянную в трёх местах гитару, с которой он и встретил смерть. Она не защитила его, пускай лежит вместе с ним, как девственная жена, - сказал я.
Так вот. Я продолжу.
Минут через 20 в подвале появился старик, Signor Antinari с сигарой в зубах, а с ним ещё 5 человек, один другого старее, и трое из них были в чёрных шляпах, холёные, важные. При их появлении, парни встали и стояли молча. Не могу вам передать, что это была за сцена. Парни уже подпоили меня, и я чувствовал себя настолько не в своей тарелке, настолько растерянным перед этими такими картинными итальянцами, ей богу, мне хотелось растолкать их и убежать. Убей меня, я не понимал, отчего все здесь так всполошились. Да, мысленно я упрекал папу за то, что всю мою жизнь скрывал от нас своё прошлое. Да и мама тоже могла бы мне рассказать, что знала. Ведь она работала в том лагере, читала письма заключенных, вымарывала то, о чём писать было запрещено...Хотя и она, как выяснилось после того, как папа затих и я закрыл ему глаза, - она сидела с этой фотографией и только повторяла: Алёшка, что он говорил, это на каком языке?  А в ушах у нас еще звучала его итальянская речь, - единственное доказательство того, что он нам рассказывал правду, что это не было предсмертным бредом.

Со стариками пришла молодая женщина - она когда-то преподавала русский язык в Берлине.

Что я мог рассказать им - я мог только отвечать на вопросы. Но они точно всматривались в меня, когда Марио держал большую фотографию папы - найти сходство было не трудно. - Потом была пауза. никаких возгласов, ни удивления. Они о чём-то поговорили, они, показалось мне, были расстроены, один вдруг разгорячился, и на глазах у него были слёзы. Он обнял меня, повторяя Rafael, Rafael. Никто никогда, никогда не обнимал меня с такой сердечностью и со слезами. Они подходили ко мне по очереди, и каждый повторял имя моего отца: Рафаэль. Они обнимали не меня, а моего отца, это он вернулся к ним из их прошлого. Они обнимали его, их внезапно покрасневшие глаза вдруг напомнили мне папу, - а ведь он тоже, при всей его замкнутости, постоянной закрытости и нелюдимости был очень чутким. Помню, я читал вслух, уже когда он болел, рассказ Чехова про Ваньку Жукова, он вдруг заплакал. И это было невероятно. 

То ли от вина, то ли от разрешения нервного состояния, а может, от сердечности этих стариков я тоже заплакал. Слёзы так и полились, и я не мог с собой ничего поделать. Я ревел молча, только губы у меня дрожали... Я ли плакал за моего отца его слезами или же это он, лёжа в могиле в чужой стране, наконец вернулся в свой дом, в этот подвал, где они с братом играли, - кто знает...
Потом подошли парни, только сейчас они подали мне руку, и Марио, пожимая мне руку, потрепал меня по щеке. И это стало вечным обрядом, подходя к нему, я подставляю свою щёку.
Вот так, в подвале, среди старой рухляди - единственное свидетельство чьей-то жизни на земле, в том числе и моего отца - здесь висел его костюм, в котором он венчался перед тем, как отправиться на линкор, началась и моя, новая жизнь.
Тех стариков уже давно нет. Впрочем, последний из них ушёл не так давно. Из парней не стало только Salvatore.
В другой раз я расскажу о своей встрече с женой отца. То была невероятная встреча, едва не закончившаяся её обмороком.

 Что ж. Сегодня, этой ночью, 30 апреля 2026 года я здесь, в этом нашем подвале, с бутылкой вина и с сигарой, и с твёрдым намерением рассказать, каким странным образом я, родившийся в рабочем сибирском посёлке на берегу Томи, где ничего кроме лесопильни и высокого забора с колючей проволокой и с вышкой, на которой всегда, и днём и ночью и зимой и летом стояли часовые с автоматами... Кстати вдруг вспомнилось. Помню, однажды, - мне 5 или 6 лет, - когда папа вёл меня в баню, - мы шли почему-то мимо абагурского клуба, и дальше, к лесопильне, а баня стояла почти на берегу Томи, так вот, из ворот лагеря выводили колонну заключённых, и папа вдруг так громко свистнул, что я вздрогнул, и кинулся к нему на руки. Но кто, кто из этой колонны свистнул ему в ответ? Кто?..
И представьте себе, больше и во всю жизнь я не слышал, чтобы он свистел - ни громко, ни тихо...

 Via Forcella, Napoli.
    30.04.2026.
   
05.05.
 Последние дни папа почти не вставал с постели. Проходя мимо родительской спальни в свою комнату, я видел его лежащим на высоких подушках и взгляд его всегда был обращён к окну. Это было летом, в августе, форточка всегда бывала открыта, и по утрам ветерок приносил вкусный аромат морской волны, - как он говорил.
Родители проделали долгий путь, переезжая из одного города в другой, прежде, чем мы окончательно осели в Крыму.
Я с детства помню, ещё когда я был совсем мальчишкой, подростком, - когда мы жили в Киргизии, я слышал от него, - на каком-нибудь застолье, при гостях, он вдруг мечтательно, и совсем не к месту, произносил: "А я умру на берегу моря." На что мама, под дружный смех друзей, отвечала ему: "Интересно, как ты туда попадёшь?"
"Когда увижу, что мне конец, ещё до рассвета выйду к морю, и первый луч солнца принесёт мне мою смерть!"
И когда я слышал это, мне было стыдно за него. И всякий раз он отчего то переходил в этот мечтательный тон, и мне это ужасно не нравилось. Бывало, на следующий день после таких "завираний" - как я тогда выражался, я с раздражением упрекал его, что ли, ... А он - будто не слышал меня.
За два дня до смерти случилось вот что. Рано утром, когда я ещё спал, я услышал голос мамы: "Алешка! Где отец?" Родители всю жизнь спали вместе, а когда в то утро мама проснулась, папы не оказалось рядом. Она обошла вокруг дома, сад, осмотрела всё. Я сквозь сон слышал её голос: "Рафаэль, ты где?"
Папы не было в спальне. Мы были в страшном волнении, и мама была очень бледна. Она села у стола на кухне, и сказала мне: "Иди по улицам, ищи отца. Он где-нибудь лежит."  Я обежал несколько улиц - папы нигде не было, и на каждом повороте у меня замирало сердце... Я прибежал домой, чтобы узнать, не появился ли он, то застал родителей за столом, мама покачала головой, чтобы я ни о чём не спрашивал.
Мама готовила мне завтрак, а я сидел напротив него, возбуждённый, но и счастливый, видя его живым. А он пил кофе. И все молчали.
Наконец, он рассказал, что ходил встречать рассвет.
И вот ещё то, что он сказал, - и так просто:
"Запах моря. Ароматы моря, морской за... У волны тоже есть запах... Может быть, у каждой волны свой собственный... Так говорил мой отец, когда умирал."
"Откуда ты знаешь, ты же никогда не видел своего отца, - сказала мама." - Я помню, как она посмотрела на него, а потом на меня. То, что у меня не было деда, было для меня как данность, и я никогда в жизни не интересовался прошлым своих родителей. Но всё же в голосе мамы была какая-то настороженность.
Я позавтракал, и как обычно, отправился на море. Раньше каждое лето мы держали отдыхающих, у нас было 10-14 человек, кроме того был персиковый сад, и каждый день я набирал 3-4, иногда 5 вёдер персиков и вез на наших стареньких жигулях на рынок. Но в это утро мама сказала: "Чёрт с ними, с персиками. Отец плох. Нигде не болтайся, сразу приходи домой."
Это лето было совсем не весёлым для меня. Я видел, что моя прежняя жизнь заканчивается, и она закончится со смертью отца.
   Я даже думаю, что счастье - это когда живы родители.

И вот тот вечер, около полуночи. Кажется, я задремал, но услышал голоса родителей на кухне и встал. Помню, меня успокоили их разговор - что завтра смажет ворота в гараже, что нам надо печную трубу от сажи чистить, и готовиться к зиме. А с пляжа доносилась громкая музыка - но сегодня дискотека проходила без меня. И моя подруга Астрид наверняка отправится с Юркой Мирошником в Приморский на его мотоцикле.
Счастливые минуты, отпущенные мне, истекли. Помолчав, папа посмотрел на нас и сказа.
"Ну, что ж. Спасибо, Галочка, тебе за всё, за всё. И прости. Пойду-ка я умирать."
Он встал даже бодрее, чем последние дни. Коснулся моего плеча, и пошёл в спальню. Мы с мамой с минуту смотрели друга на друга, мама закусила кулак.
"Мама, как ты?" - "Нормально. Идём вместе."
Папа заторопился.
"Я родился в Неаполе. Там мой дом. Там моя семья. Там моё море, там. - Он говорил, глядя в потолок, глядел по углам. А когда мама хотела что-то сказать, он  затряс головой, сказал грубо, чтоб она замолчала.
Сынок, хочешь поехать, посмотреть, где я жил? Где я вырос, где я был таким, как ты сейчас? Поезжай, хорошо?.. "
Мама схватила его руку, и стала повторять: "Поедет, поедет, поедет... Рафаэль!.."
И было ясно, что мама решила , что папа бредит. Он замолчал, и совсем тихо, и нежно, и глядя ей в глаза, заговорил на итальянском.
Я не знаю, что он тогда говорил. Но он говорил на чужом языке, и с такой нежностью смотрел на мою мать...
"Ты что говоришь? Что это, Рафа?"
Я не верил своим ушам. Я сидел рядом, и я держал его за плечи, он даже не касался подушки, а он, почти шёпотом, уже явно без сознания, продолжал что-то говорить, и я и мама запомнили только два слова, с каким он отошёл: del mare. 
"Мама, а он умер..."
...................



 Я помню, слышал от него, что лучшая смерть для моряка - в бурю. Имя Карузо я впервые услышал от него, когда он сказал, что Карузо должен был умереть на сцене."