Дело о двух именах. 18. О чернилах и терпении

Карта четырнадцатая. Стеклянный Колодец

После посещения цирюльни Паоло, где мне едва не перерезали горло красотой, а затем сообщили, что в зеркале присутствовало больше меня, чем допускала природа, я не почувствовал ни малейшего желания возвращаться домой. Дом годится для сна, болезней, супружеских ссор и прочих форм организованного утомления, но не для человека, которому только что намекнули на избыток собственной личности.

Поэтому я отправился туда, где ложь не скрывается, а подшивается к делу.

Контора регистрации смертей помещалась на тихой улице позади суда и напротив цветочной лавки. Соседство это показалось мне совершенным: одни оформляли конец, другие украшали его лепестками, и оба занятия приносили доход, если исполнялись с достаточной холодностью.

Здание было серым, трёхэтажным и столь лишённым индивидуальности, что создавалось впечатление, будто его построил не архитектор, а циркуляр. Даже окна смотрели наружу без личного участия.

Внутри пахло чернилами, пылью, сырой древесиной и терпением — тем особым терпением учреждений, которое вырабатывается там, где чужое горе проходит по разряду ежедневной нагрузки.

Длинный зал был заполнен людьми с одинаковым выражением ожидания, хотя причины ожидать у каждого, вероятно, были различны. Один хотел доказать, что кто-то умер. Другой — что кто-то ещё жив. Третий, судя по лицу, не был уверен даже в себе. За перегородками скрипели перья, глухо стучали печати, шелестели реестры, и бумага совершала ту медленную работу, с которой не всегда справляется даже смерть.

Я подошёл к окошку с надписью:

Исправления, повторные случаи, спорные кончины.

За стеклом сидела женщина лет пятидесяти с прямой спиной, прозрачными очками и таким выражением лица, каким можно было бы замораживать водохранилища в административном порядке.

— Фамилия? — спросила она.

— Чья именно?

Она подняла глаза.

— Та, которая вас мучает.

В её голосе не было участия, но имелся профессиональный опыт. Я назвал имя Эдгара Роува.

Ни один мускул не дрогнул на её лице. Подобные женщины, вероятно, могли бы выслушать признание в убийстве, не прерывая вязания.

Она раскрыла один реестр, затем второй, затем третий, после чего произнесла:

— Уточните, пожалуйста. Вас интересует первая смерть господина Роува, вторая или третья?

Иногда человеку требуется несколько секунд не для того, чтобы понять услышанное, а чтобы решить, стоит ли продолжать жить в мире, где подобные фразы произносятся буднично.

— Боюсь, я рассчитывал на одну, — ответил я.

— Тогда вы пришли не по адресу. У нас сложный случай.

Она вынула три папки и разложила их передо мной с тем сухим достоинством, с каким шулер выкладывает заранее подготовленные карты.

На первой значилось:

Эдгар Роув. Предположительно утонул. Тело не найдено.

На второй:

Эдгар Роув. Скончался от горячки в провинции Луннь. Похоронен в закрытом гробу.

На третьей:

Эдгар Роув. Захоронение состоялось при свидетелях.

— Один человек не может умереть трижды, — заметил я.

— Разумеется, не может, — ответила она. — Но документы, к счастью, не столь ограничены природой.

Я открыл последнюю папку.

В графе «Особые приметы тела» значилось:

Осмотр невозможен. Лицо повреждено временем.

— Временем? — переспросил я. — Оно теперь работает у вас судебным врачом?

— Иногда оно делает это убедительнее людей.

Подпись под актом принадлежала врачу из морга — тому самому жёлтолицему человеку, чья усталость производила впечатление хронической, а совесть, напротив, давно выздоровела окончательно.

Я перелистнул приложения.

В первой папке лежал размокший билет на речной паром.

Во второй — прядь волос, перевязанная чёрной нитью.

В третьей — фотография могилы, которой, насколько мне было известно, ещё не существовало.

Я поднял снимок ближе к свету.

Земля на нём была свежей. Надгробие — новым. Дата смерти выбита отчётливо и с той торопливой уверенностью, какая бывает у каменщиков и убийц. Но в левом нижнем углу отражалось нечто иное: не лицо фотографа, не рука, не край аппарата, а вытянутый стеклянный блеск, похожий на прозрачную шахту, уходящую вниз.

Я ощутил тот холод, который человек чувствует не кожей, а внутренней частью памяти.

— Кто сделал этот снимок?

— Можно узнать всё, — ответила чиновница. — Но не всё приносит пользу. Иногда знание ведёт себя хуже невежества.

Она протянула мне ещё один лист.

— Это забыли вложить.

Лист казался пустым. Лишь круглый след, будто от стакана, нарушал его безупречную белизну. Я наклонил бумагу к окну, и внутри прозрачного круга проступило изображение: каменная лестница, уходящая вниз в стеклянную глубину. На последней ступени лежала карта.

Стеклянный Колодец.

Самопознание на глубоком уровне. Дорога, уводящая в мир фантазий и иллюзий. Возможность остановиться и передохнуть. Набраться сил, ибо силы вам понадобятся больше, чем вы думаете.

Я поднял глаза.

— Где находится это место?

Она уже ставила печать на чьё-то очередное несчастье.

— Если бы люди знали, где расположена их глубина, они жили бы осторожнее.

— Я спрашиваю не философски.

— А я отвечаю буквально. Под городом есть старый резервуар. Его закрыли много лет назад. Теперь туда ходят только те, кому мало поверхности.

— Как туда попасть?

На этот раз она посмотрела на меня почти по-человечески.

— Через кладбище. Через часовню без креста. Через дверь, которой нет ни на одном плане.

Я спрятал лист и карту во внутренний карман и направился к выходу.

Очередь стояла по-прежнему спокойно. Кто-то кашлял. Кто-то спорил о дате. Кто-то плакал беззвучно и деликатно, не нарушая порядка учреждения. Будничность, как я давно заметил, есть самая надёжная маска ужаса.

У самой двери меня догнал мальчик-служка.

— Вам забыли передать, сударь.

Он вложил в мою ладонь сложенную бумагу и тотчас исчез в коридорной суете, как исчезают мелкие посланники крупных бед.

В записке было написано:

Не верьте третьей смерти. Она ещё впереди.


Следующая глава: http://stihi.ru/2026/04/29/2869

*Основано на историях карт Андрея Ядвинского из цикла "йадд-таро"