Дом престарелых

Дом престарелых гулко шумит у окна с утра,
Как будто в смурном коридоре не гаснут лихие ветра.
И пахнет кашей, лекарством, и хлоркой седых простыней,
И тень, как старая птица, о стекла стучит: «сколько ещё этих дней?».

У самой железной койки, где серый дрожит металл,
Лежит его мать, как лодка, ударившись о причал.
Халат на плечах неровен, рука холодна и тонка,
И тень от больничной шторы качается, как река.

А у окрашенной стойки, сутулясь, сынок стоит,
Как будто бы слово «мама» во рту у него болит.
Он шапку мн;т виновато, не зная, куда и смотреть,
И стыд, как февральский иней, на куртку ложится — твердеть.

Он вырос, ушел когда-то в обычную взрослую даль:
Работа, счета, заботы, привычная жизни хмарь.
Звонил всё реже и реже, всё «завтра» берег для встреч,
Пока не потухли свечи, которых уже не зажечь.

А мать ничего не просит. Лишь смотрит ему в лицо,
Как смотрят на поздний поезд с забытым в руке письмецом.
Как смотрят на сад осенний, где яблоне не до сна,
И каждая ветка помнит, как пела, бывало, весна.

«Ну что ты, сынок?» — так тихо, что слышно, как лампа гудит.
А где-то в соседней палате старик во сне говорит.
И нянечка ставит кружку, и ложка звенит о край,
И этот обычный звук покажется словом «прощай».

Он хочет упасть на колени, прижаться к сухой руке,
Сказать, как ему не хватало тепла в городском далеке,
Как часто в чужих вокзалах, средь спешки, огней и лиц
Ему не хватало самых простых материнских ресниц.

Но голос его не послушен, как дверь, что заела давно.
Он шепчет: «Прости меня, мама…» — и смотрит в сырое окно.
А там, за стеклом, качаясь, чернеет вечерний сад,
И ветки стучат, но годы уже не вернуть назад.

Дом престарелых шумен, словно старается заглушить
Тот маленький стыд сыновний, с которым так трудно жить.
И мать на железной койке ему улыбается вдруг —
Как будто на свете прочен один только этот круг.

И он подойдет несмело, и стул пододвинет к ней,
И станет короче пропасть из прожитых мимо дней.
И в шуме чужих дыханий, лекарств, потолка, и стен.
Вдруг станет семья не словом, а тем, что из жизни прогонит тлен.

И выйдет он в вечер, где мокрый неяркий фонарь...
И будет ему этот стыд, как морозы в крещенский январь,
Дрожит над пустой, облетевшей и старой рябиной,
Последний тот вздох, долгий, немой и навеки родимый.

2010г.