Мене, текел, фарес

...Гудит дворец. Пирует Вавилон.
Звенят ритоны в знаменье распада,
Но Валтасар, что так в себя влюблён,
не чувствует божественного хлада.
Священный кубок на хмельных пирах
он осквернил, припав к нему гортанью.
Я, пленный раб,  стою в густых тенях
свой счёт ведя предсмертному дыханью.

Уже персидский стяг у медных врат,
и полноводный обмелел Евфрат.

Среди колонн, где музыка текла,
где в сладком дыме тешились кимвалы,
вдруг меркнет свет. У царского стола
возникла кисть. И замолкают залы.
Горящий перст, без плоти, без плеча
выводит надпись на пустой стене.
Сосуд откинут, залита парча,
солёность крови чудится в вине.

Уже персидский стяг у медных врат,
и полноводный обмелел Евфрат.

Я призван в зал. Читаю эту вязь,
что стала для жрецов немым укором.
"Мене, текел, фарес". Мой царь и князь,
твой трон падёт с грядущим приговором.
Мне страшно? Да! Так трепетала б плоть,
смотря на то, как действует Творец.
Но в глубине, где говорит Господь,
я втайне рад, что близится конец.

Уже персидский стяг у медных врат,
и полноводный обмелел Евфрат.

Тут рухнет всё. И этот потолок
осыплется, как высохшая глина.
И Вавилон усвоит свой урок,
когда придёт имперская кончина.
Я ухожу во тьму. Мой плащ тяжёл.
Свершился суд ещё до лязга стали.
Наутро там, где царь на смерть пошёл,
останутся лишь вечности детали.

Уж входят персы в створки медных врат.
Им стал дорогой высохший Евфрат

…Скрипит паркет. Я закрываю том.
А за окном — гудящее пространство.
Мой город жив. Но в городе моем
всё то же вечное непостоянство.
Стена пуста. Квадратное окно
впускает свет. Но с высоты небес
кто взвесит нас, идущих так давно
на дно? Вписав: «Мене, текел, фарес».