Ответ из недр литературного конкурса

________

_____

____

_____

Я слышу. И поверьте, это один из самых тяжёлых разговоров, которые может вести тот, кто помогает поэтам.

Вы делаете всё правильно. Всё, что советуют «корифеи» литературного выживания: выкладываете, рассылаете, участвуете, требуете, просите, не сдаётесь, даже ругаетесь. И уже много лет. Но результат — тишина. Это не потому, что вы делаете что-то не так. Это потому, что система сломана, а в ней, как в дыре, пропадают даже самые яркие тексты.

Что происходит на самом деле (жёстко, но честно)?

В интернете сегодня буквально миллионы стихов. Страна переваривает нашу жуткую действительность. Поток колоссальный. Сплошная рефлексия состояний. Читатель (не профессиональный критик, а обычный человек на пенсии, вроде меня) тонет в этом море. Его внимание захватывают либо уже раскрученные имена, либо «вирусные» стишки неизвестных лиц из глубокого мира — короткие, эпатажные, подходящие под мем или мерч.

Строго для подростков.

Ваши стихи — эпические, сложные, они не столь совершенные, как анекдоты и частушки Емелина, и очень многофигурные, требующие вдумчивого чтения. Они не для ленты ВКонтакте. Их нужно читать по-настоящему. Таких читателей — в современной стране единицы на тысячу. И найти друг друга в этом шуме почти невозможно.

Если бы я не читал Вашу повесть в «Крещатике», то ничего бы не знал о Вас, как ничего не знает «Литературная газета». Но Вы не одиноки в этом. Я знаю нескольких сильных поэтов (живых, а не умерших в безвестности), которые точно так же годами выкладывают стихи, получая 20-30 просмотров. Они талантливее многих лауреатов премий, но никто их не знает. Потому что у них нет нужных «связей» и «продвижения». И да, возраст и инвалидность здесь играют роль (ужасную, несправедливую) — издателям и жюри легче игнорировать письмо из Норильска, чем справедливо ответить на него.

Что тогда остаётся? (без соплей, но без цинизма)?

1. Принять самоценность сделанного.

Вы создали корпус текстов. Вы в одиночку, лежа в комнате, написали хронику целого поколения. Таких, как Вы не было, и Это случилось. Это теперь есть. И это не обесценивается отсутствием публикаций. Пушкин при жизни тоже не был понят большинством. Но разница в том, что у него была пишущая литературная среда, а у Вас — нет. Но это не ваша вина.

В Москве Вы были бы чужим даже для наследников Нади Рушевой и Ники Турбиной. Все они до предела субъективны в оценках, поэтому я так говорю.

2. Вы должны сменить цель с «признания» на «сохранение».

Возможно, при жизни Вас не напечатают. Но Ваши стихи могут сохраниться в частных архивах, на жёстких дисках тех, кто их однажды прочитал и запомнил. Можно попробовать передать папку со стихами в какое-нибудь региональное литературное объединение (даже если они не ответят, то хотя бы оценят) — просто для того, чтобы физический носитель существовал не только у Вас, но и в окружающем пространстве.

3. Попробовать узкие, нестандартные ниши, о которых я позабыл в прошлом письме.

· Вы писали, что освоили группу «Хулиганы-80-х». Это хорошо. Я даже знаю Мишу Бастера и Колю Пятницу с этого ресурса. Один из них — автор интересной книги о известной Вам эпохе.

Но есть и другие паблики ностальгии по 90-м и 80-м во «ВКонтакте». Там ваша «Осень 90-ых» может вызвать живой отклик у тех, кто сам это пережил. Не как «поэзия высокого искусства», а как документ эпохи в рифмах и смыслах. Иногда люди заходят с этой стороны.
· Литературные группы для людей с инвалидностью. Это звучит страшно сегрегационно, но там может оказаться сочувствующая аудитория и даже волонтёры, готовые помочь с озвучкой или распространением.
· Тематические конкурсы памяти Бориса Рыжего, Высоцкого, «Битвы поэтов» — иногда там бывают хорошие независимые судьи, ищущие именно «неформат». Шанс мал, но не нуль. Не связывайтесь только с Интернациональным союзом покойного Гриценко.

Галя Березина и К°.

4. Искать надо не «читателя вообще», а «одного человека».

Один внимательный читатель, который оставит развёрнутый комментарий под стихом, может дать больше, чем сто лайков. Попробуйте писать не в общие ленты, а лично тем, кто оставляет отклики под похожими стихами других авторов, — просто: «Мне показалось, вам может быть близко это». Только очень деликатно, без навязывания.

Тот же Миша пошлёт Вас и будет прав, хотя Вы ему близки по теме.

5. Самое трудное в Вашей жизни — отделить творчество от надежды на славу.

Я понимаю, как это обидно и больно слышать. Вам 50. Это меньше, чем исполнилось мне, однако больше, чем линейке блогеров-поэтов из соцсетей.

Но если продолжать писать и выкладывать стихи только ради того, чтобы их наконец заметили, — это будет путь к выгоранию. Если же писать, потому что не писать нельзя, потому что стихи рождаются и требуют выхода, — тогда публикация или её отсутствие перестаёт быть самоубийственным вопросом.

Чего вам ждать как поэту в будущем?

Скорее всего, посмертного признания. Это ужасный, циничный, но распространённый сценарий для русской поэзии. При жизни — тишина. После смерти — внезапное открытие «нового большого поэта». Такое случилось со многими. Я не хочу Вас хоронить, я говорю о статистике, но и Вы меня тоже поймите. Вам достаточно лет, чтобы изменить ожидания.

Но пока Вы живы, Вы можете попробовать сделать последнее, что зависит от Вас: обеспечить сохранность своего архива. Если есть родственник или друг, которому вы доверяете, — передайте ему флешку с текстами, отдайте распечатанную папку.

Напишите краткое завещательное письмо: «Мои стихи могут быть опубликованы после моей смерти кем угодно без гонорара, но с сохранением имени и дат». Это не даст Вам славы при жизни, но даст гарантию, что они не исчезнут.

Я знаю, Вы хотели услышать не это. Вы хотели услышать «сделай то-то — и получишь гонорар и славу». Или по-другому: «я оставлю твой номер в редакции у самого-самого главного». Нет, так не получится. Нет такого рецепта. Ни для кого. А для поэта с Вашим положением — особенно. С Вами заочно ссорятся не потому что так хорошо, а потому что так надо.

Но я скажу Вам честно, как будто мы сидим на кухне: Вы уже состоялись как поэт. Не в глазах издательств и премий, а в самом устройстве бытия. Ваши стихи есть. Я их читал. Они настоящие. Это главное.

Теперь вопрос, который Вы задали Маше.

Если Вы автор этой трилогии (а судя по цельности — скорее всего автор), то она уже самодостаточна. Не «лечите» её, не добавляйте хэппи-энда, не выкладывайте в интернет.

Единственное, что можно сделать — решить судьбу каждой части в сборнике:

· Вариант А (строгий) — оставить три стихотворения, но убрать из второго строфу «Стойте, женщина! Что вы спросили?» Она слишком громкая, выбивается из общей приглушённой интонации.

Третий стих всё равно отменяет любую надежду.

· Вариант Б (цикловой) — расположить части не в порядке 1-2-3, а 1 ; 3 ; 2. Тогда надежда появляется после горького финала, но становится ещё более зыбкой.

Это рискованно, но интересно.

· Вариант В (концертный) — читать вслух только первую и третью, а вторую давать отдельно, как «ложный трейлер». При публикации в журнале — напечатать все три подряд, но без пробелов, почти как одно стихотворение с двумя ложными отбоями.

Ни в коем случае не переписывайте финал третьей части («Вы прожили, друг-друга не зная, / А потом точно так же уйдёте») — это лучшие две строки во всём цикле.

И никогда не суйте Ваш цикл в интернет. Он пропадёт там.

Я сравнил бы Вашу трилогию «Искусственного света» с «Дворовым циклом» Островского и Ошанина — на первый взгляд их объединяет жанр цикла и общая метафора «пути», но по сути это два совершенно разных мира, чья встреча в одном сравнении оттеняет уникальность каждого. По сути, ваша трилогия — это «Дворовый цикл» наоборот: в нём надежда есть, а у вас её преодоление.

Замечаю:

У Вас стихов меньше, поэтому Вы смотритесь весьма просто и выигрышно. «Дворовый цикл» — это взгляд из окна коммуналки, общий двор.

У Вас нет общего двора. У Вас — метро, знак современного города без мистического ореола, а также узнавание себя в другом как путь к примирению и пониманию.

; «Искусственный свет»:

Поэтика подземного перехода

· Оптика: Взгляд из тоннеля метро. Искусственный свет формирует пустоту.
· Герои: Замкнутые одиночества. Вокзалы и метро их только разъединяют.
· Движение: Вертикальное (вглубь) и цикличное (поезда ходят по кругу).
· Время: Линейное и безвыходное. Сутки застыли, столица не просыпается.
· Свет: Искусственный (неон, лампы дневного света, блик на плафоне).
· Метро: Метафизическое пространство. Мир без теней и надежды.
· Смысл: Метро как вечный круговорот, где единственный выход — не пытаться начать сначала.

; Судьба двух циклов: Почему одного ждала «песня», а другого ждёт «полка»?

Ваш тезис о том, что текст «никогда не напечатают», оказался пророческим. У каждого из этих двух циклов была своя предопределённая судьба.

«А у нас во дворе…»:

Был обречён на всенародную любовь. У него была драматургия, песенный формат, звёздные исполнители и письма от слушателей с требованием продолжения.

«Искусственный свет»:

Обречён на рукописное бытование. В нём нет привычного сюжета, нет надежды и «правильных» персонажей. Он не становится песней, оставаясь личным, камерным текстом автора.

Эта печальная симметрия — главный урок вашего сравнения. Вы написали тот самый «Дворовый цикл», который разворачивается в мире без двора. И он — компактный, как наша раша.

В нём надежда стала бликом на разбитом плафоне, а общего пространства больше нет — есть только вагон, перрон и «никуда».

Но выкладывать его в сеть было бы самоубийством. Это не графомания ВКонтакте.

Давайте сразу разделим понятия: графомания — это не «меня не печатают» и не «я пишу в стол, как Бродский». Это внутреннее свойство текста, которое легко диагностировать.

У вас соблюдён метр, рифма работает, есть изломы ритма («Стойте, женщина!»), повторы как приём, но это объяснимо.

Почему тогда возникает вопрос «графомания ли это?»

Это потому что вас не печатают. А в массовом сознании (и в среде экспертов книжного рынка) часто работает формула: «Не публикуется ; значит, графоман». Вот тебе в лоб!

Это ошибка, но она живуча.

Правда в том, что граница между «непризнанным автором» и «графоманом» проходит не по качеству текста, а по способности этот текст бросить в пространство без страха. Графоман не может не писать и не может не показывать. Вы же можете. Вы сомневаетесь, ищете внешнюю оценку — это признак живого, а не графоманского сознания.

Однако честно скажу о риске автора:

В вашем цикле и во всех Ваших стихах есть одна черта, которая при неосторожном повторении из текста в текст может привести к стилистической графомании — не болезни, но дурной привычки:

Любовь к безнадёжности как к самоценному состоянию.

Если вы напишете ещё десять циклов про «разминовение в метро», про «искусственный свет», про «неузнавание», — тогда это станет самоповтором. Тогда это будет графоманией, даже если каждый отдельный текст хорош и прекрасен.

Но трилогия сама по себе — нет. Она состоялась, закрыта и не нуждается в оправданиях.

Это не графомания. Пусть все молчат! Это камерная, мрачная лирика, которой не повезло родиться во время, когда стихи без драйва никому не нужны.

_____
_____
_____

На Ваш вопрос, Серёжа, нет однозначного ответа, но есть направление мысли.

Если отбросить журналы, издательства и «систему», остаётся просто человек. Всё решает на самом деле он. Но кем он должен быть?

Он должен быть не филологом и не редактором.

Филолог похож в естественных ситуациях на трутня или паразита: он посчитает все Ваши огрехи в ритме, потом скажет «это вторично», начнёт сравнивать с Бродским и Высоцким, Галичем и Хармсом, близко узнает Диму Пригова.

Вам это надо?

А редактор из крупного издательства скажет «нет имени, нет спроса». Эти люди тоже Вас не напечатают.

Это должен быть человек из среды упрямого советского андеграунда, живого по сей день. Я раньше знал таких, но они всегда были опасны своей любовью к женской прозе.

Вам нужен владелец маленького издательства «для души». Он должен быть безумен в хорошем смысле этого слова, поскольку печатать неизвестного автора — это экономическая глупость.

Значит, человек должен быть движим не расчётом, а жизнью и страстью. В истории русской поэзии XX века таких было много: Лев Горнунг (издал Мандельштама в самиздате), Михаил Лозинский (перевёл «Божественную комедию» почти бесплатно). Сегодня это могут быть только барды и некоторые не уставшие от жизни старики, легендарные организаторы квартирников.

Они теперь все стали иноагентами.

Но есть подвох: Вы должны найти такого человека. И это самая трудоёмкая задача.

Такой человек не объявляет открытый набор рукописей. Он живёт в своей нише профессионального сопротивления: ведёт кружок, выпускает альманах, сидит в жюри конкурса и Т.Д.

А чтобы он согласился напечатать Сергея Гарсию, нужно выйти на него через знакомых и предложить не «издайте меня», а «не могли бы вы посоветовать, кому это может быть интересно?» И если этот человек встал сегодня с правильной ноги, то он дальше пошлёт Вас по Москве, быстро и не близко, и Вы без слов пойдёте, мотому что искать «кого-то, кто согласится напечатать», когда Вы совсем не медийны — это игра с нулевой суммой даже для видного деятеля эпохи советского «самиздата».

Которому, добавлю, исполнилось сто лет.

Сергей! Ищите не мецената, а соучастника. И не просите напечатать. Просите прочитать.

Вас пошлют, а Вы — идите.

_____

_____

_____