Рубец

Февраль задыхался в больничном бреду,
Я шла, как в тумане, по тонкому льду.
Палаты удушьем сдавили виски,
И мир разлетался на сто лоскутов от тоски.
Я брошена снова. В палатах — чужие,
Глаза безразличные, лица немые.
А где-то за дверью — известие смертью,
И жизнь закрутилась больной круговертью.

Девятое утро. Пронзительный свет.
На белом столе мой теряется след.
В час боли и страха я вновь одинока,
Судьба ко мне в маске — черства и жестока.
А в десять — палата. И крик в тишине,
Малышка… как символ в этой войне.
Но счастье не греет, а только пугает,
И пропасть внутри всё растет, не тает.

Четвертое. Рядом — и муж, и дитя,
Но я задыхаюсь, минуты сочтя.
Я встала, качаясь, я села сквозь стон,
Но дух мой остался в плену похорон.
Двадцатые сутки. Рубец заживает,
Но сердце в груди от бессилья рыдает.
Я камни ищу, чтоб себя воссоздать,
Но вместо опоры — лишь бездна опять.

Седьмое . Я Дома. Но радости нет.
В глазах затухает единственный свет.
Ведь там, за стеной, ждет меня и зовет
Старшая дочь... А внутри — только лед.
Она подбегает, глядит мне в глаза,
А я — как из камня, я — как тормоза.
Не в силах обнять, не могу уделить
Ей каплю тепла, чтоб вину искупить.

Я криком кричу! Но не слышит никто.
Я — призрак в тяжелом и сером пальто.
Родители мимо. Друзей — ни души.
«Ты справься, терпи, не кричи, не греши».
А я рассыпаюсь на части, на прах,
В глазах только ватность и дикий, злой страх.
Давленье, таблетки, удушье и дым...
Мир стал для меня бесконечно чужим.

Мне страшно, что это — теперь мой предел,
Что я не вернусь из-за сумрачных дел.
Разбита, напугана, в полном бреду...
К дочурке своей... никак не дойду.