Повесть вне времени. Глава 8. Вечерние беседы

«Зачем так странно на меня ты смотришь? Мне тяжело, но я не испугался. Преграды закаляют, и решения не изменю я, ни за что на свете.»
Принц Флоризель.  Шекспир «Зимняя сказка» 


***
      Из воспоминаний Маши, одолевших ее в Кронштадте, на скамейке, в глубине «Оранжевого ряда», августовским бесконечным вечером, рядом с молчаливым незнакомцем.
   «... Понимаете, господин Извеков , я была вовлечена в эту историю совершенно против моей воли. С некоторых пор Томнин, приходивший к нам в комнату, ранее, только лишь для того, чтобы пошептаться с Машкой, вдруг, стал, навязчиво, оказывать мне знаки внимания. Я стала замечать, поднимая взгляд от документа на моем столе, как он , слушая мою невольную подругу, неотрывно смотрит на меня через ее плечо. Потом он стал делать мне комплименты, приглашать на прогулки и в рестораны, дарить разные милые безделушки...Отец считал его дельным человеком, и не препятствовал, а даже, как бы, подталкивал меня к этой связи. А я упиралась, словно предчувствуя весь тот ужас, сквозь который мне предстояло пройти...
   ... А что Вы хотите от юной девушки? Мне было скучно. Дни тянулись бесконечные, безликие. Утром мы приезжали в присутствие и тратили время на, никому не нужные, бумаги и бессмысленный треп и чаепитие. Вечером шли домой...
   Машка как-то узнала о наших встречах и устроила безобразный скандал. Она была дружна с женой Томнина и посчитала наши встречи подлостью и самым низким предательством, но, когда Томнин внезапно развелся, удивительным образом прекратила всякое общение со мной, но продолжала о чем-то сговариваться с этим «подлым изменником».
   Неделю тому, ближе к концу присутственного дня, Томнин пришел ко мне в кабинет, на третьем этаже, по фабричной лестнице, один...Машки опять не было на рабочем месте, и он, склонившись к моему уху, стал нашептывать мне совершеннейшую дичь...
   Он поведал, что он, на самом деле, вовсе не Томнин, а прямой потомок того-самого Елисеевского, бывшего хозяина нашего, как он выразился «Шато ансестраль», как впрочем и Машка, которая вовсе не Гапко, а тоже, самая настоящая Елисеевская. И, они с ней, единственные наследники всех его, еще неизвестных, сокровищ, спрятанных, до сих пор, в этом здании. И, теперь, он, как-никогда, близок к обретению этого богатства.
   Надо Вам сказать, что история с сокровищами Елисеевского имела место быть. Лет за десять до Великой войны местный  электрик, менявший электрические лампы в «Розовом»  бальном зале, взгромоздился с сапожищами на старинный «Гамбсовский» стул, и неловко повернувшись, сорвал напрочь обивку сиденья, под которой, вдруг, обнаружились драгоценности на сотни тысяч рублей.
   О таком везении, тогда, писали все столичные газеты.
   – Но это, – шептал мне Томнин, – было ещё не все!
   Не все сокровища были найдены тогда, но самое главное ждет нас  сейчас, и он знает, где его отыскать.
   Именно это наследие Елисеевского они с Машкой и искали так долго, пытаясь наложить семейные летописи на планы здания. И, наконец, нашли.
   – Проход к сокровищу, – шептал мне Томнин, – был заложен кирпичом, но вчера ночью я его разобрал, и сегодня, строго следуя плану, оставленному в семейном предании, проник в нужное место и отыскал клад. Но... Случилось непредвиденное! Никто не мог предугадать такого развития событий. Мне нужна Ваша помощь. Поверьте – она будет более , чем щедро оплачена. От Вас же мне будет нужно только молчание, вера в мою невиновность и понимание безусловности случайности.
   - Невиновности в чём? – испугалась я.
  Но он не отвечал, юлил, и просил только, когда здание опустеет, ближе к полуночи, сопроводить его и помочь ему разрешить проблему, мешающую ему овладеть кладом, и уверяя, что никакого урона моей чести и совести не допустит.
  Этот переход от ухаживаний уверенного в себе мужчины к какой-то мелочной, панической неуверенности в себе, был особенно неприятен.
  Я была вынуждена согласится...»
    ***
   Извеков отворил дверь, и вошел в комнату. Кабинет этот был невелик, скромен, но имел выход на балкон, опиравшийся на чугунные колонны, и бывший прямо над парадным входом в здание. Дверь на балкон была открыта и легкая кисея занавеси колебалась под ветром, то проникая из комнаты под темнеющее, закатное небо, то втягиваясь назад в полусумрак кабинета.
  В узком пространстве, с левой стороны, от входа, стояли два рабочих стола, за одним из которых, у окна, сидел Томнин. В правой части подпирал стенку массивный шкаф, набитый гроссбухами и папками для документов и огромный копировальный аппарат.
  Дальний стол упирался краем своим в подоконник, на котором вольготно, без всякого порядка, возлежали какие-то папки, книги и писчая бумага, видимо собранные со столешницы одним махом, и брошенные туда, чтобы освободить место.
  Томнин держал перед собой небольшой футляр, в которых обычно дарят женские украшения. На поверхности стола лежала, небрежно скомканная, оберточная бумага. Он повернул голову на звук открывшейся двери, и уставился на непрошеного посетителя.
   – О, не беспокойтесь, – сказал Алексей Алексеевич, подняв руки и показывая Томнину свои пустые ладони,- Я займу Ваше время ненадолго. Позволите присесть?
    Извеков быстро подошел к столу и примостился на стуле для посетителей, облокотившись на столешницу, и сильно наклонившись в сторону своего собеседника.
   – Меня зовут Алексей Алексеевич, фамилия Извеков. Мы оба работаем здесь, в Елисеевском центре. Я расположился в другом крыле, по «Фабричной» лестнице, и ранее, до сего дня, мы с вами, нигде не пересекались...
   Но вот сегодня, так уж получилось, что мне, по делам личного свойства, довелось побывать в Кронштадте и встретится с давней... Очень давней знакомой.
   И, глядя прямо в глаза Томнина, почти прошептал: – Вашей тетушкой... Анной Илларионовной .
  Томнин дернулся, как от удара, и судорожно прижал к груди небольшой футляр.
  – Что Вам угодно? – зло спросил он.
   – Вот там на аллее, прямо против парадного входа, сидит, очень неприятный на вид Господин. – продолжил Извеков.
   – Я не знаю его намерений, но он следовал за Вами прямиком из Кронштадта, на одном с нами «самолете». Честно сказать, я бы не хотел поворачиваться спиной к таким господам.
   – У Вас большие проблемы господин Томнин. Но это Ваши проблемы.
   – Весь сегодняшний день, –продолжал говорить Извеков- Я только тем и занимаюсь, что погружаюсь в чужие проблемы, поверьте, абсолютно не имея на то никакого желания. Расхлебывайте их сами, знать ничего не хочу! Но прежде, чем я оставлю Вас с ними наедине, ответьте мне, и поверьте, у меня есть право спрашивать, так как Вы умудрились втянуть в блудни с, как я понимаю, драгоценностями Елисеевского, известных и близких мне людей... Так вот я спрашиваю – что случилось с Вашей кузиной, с Машей ?  А остального я  знать не желаю!
    Весь этот монолог Томнин смотрел на Алексея с какой-то оторопью. В наступившей тишине надолго задумался, и наконец решился...
   ***
«...Все эти дни, с того самого момента, как проклятый камень попал мне в руки, я живу, как в тумане. Даже во сне нет мне покоя. Я бы многое отдал, чтобы он продолжал лежать в своем тайнике, и у меня была бы возможность вернуться в то время, когда я понятия не имел о его существовании. А когда Маша разыскала завещание Елисеевского в записках нашего прадеда, и сказала, что представляет, где находится сокровище, и мы должны найти его, то я, честно говоря, поплыл в мечтах...Это же огромные деньги... «Алмаз Раджи», я даже примерно не представляю сколько он стоит. Но, как бы то ни было, это обеспеченная жизнь до конца дней.
   Мы нашли вход в бывшее винохранилище, и несколько дней я, оставаясь в здании, после окончания рабочего дня, отметив пропуском на посту охраны свой «якобы» уход,  пробирался к потаенной кирпичной кладке, преграждавшей путь, и, вручную, ножом и отверткой, избегая всяческого шума, прорезал цементную связку между кирпичами, вытаскивая их затем, вручную.
    Это был адский труд. Мне стоило больших трудов, представляя себя аббатом Жозе Куштодио Фариа,  неистово стремящегося к сокровищам кардинала Спада, продолжать точить вековую стену. И, когда я вынув очередной кирпич, обозначил отверстие, достаточное для того, чтобы проникнуть в бездонный коридор подвала дома Елисеевского, то облегчения я не испытал. Мое возбужденное естество только все больше и больше металось в клети разума и я еле смог сдержать себя, чтобы не ринуться в темноту незамедлительно.
   Вместо этого, я вставил все кирпичи назад, припорошив кладку цементной пылью и заставив какими-то ведрами и швабрами, которые наши уборщицы хранили здесь. Со стороны, в полумраке кладовой, стена казалась нетронутой, но я понимал, что смогу разобрать ее за считанные минуты. Я поднялся к себе, в кабинет, и, закрыв дверь на ключ, рухнул на диван, мгновенно заснув.
   Утром в дверь постучала Маша, и черт меня дернул рассказать ей, что все  готово, проход открыт, следует только приготовится: надеть подходящую, не маркую одежду, взять хороший фонарь и инструменты.
   Весь следующий день я посвятил подготовке. Мы договорились с Машей, что она будет ждать меня наверху, а поиски в лабиринте подвала я исполню один, не подвергая ее этому испытанию.
   Вечером я занес приготовленную сумку в кладовую, переоделся, разобрал стену и взяв фонарь пустился во тьму подвала тем путем, которым, когда-то, бежал мой прадед.
   Этот проклятый лабиринт дался мне не сразу. Я вскоре сбился, повернул куда-то не туда, и начал блуждать в каменных коридорах, не находя тех примет, по которым я должен был выйти к мраморной статуе, хранящей сокровища. Я заходил в тупики, возвращался, и в конце-концов, шел уже совершенно наугад, понимая, что и вернуться ко входу мне будет крайне нелегко.
  Но провидение все-таки сжалилось надо мной, и, проплутав целую бесконечность, я наконец вышел в небольшую, с крошечным окошком под потолком, комнату, в углу которой слабо светилась, застывшая на века, обнаженная, мраморная девушка.
  Сердце мое засбоило и рухнуло в бездну, потому что статуя светилась обрамляющим ее, слабым, спрятанным за ней светом. Там за спиной «Машеньки» кто-то был. Какой-то человек двигался, и свет полупрозрачной тенью метался по потолку и стенам...»
    ***
  В очередной раз, открыв глаза, Маша осознала, что безумный кошмар никуда не делся. Текучая лестница металась по бесконечному пространству, между исполинских белых колонн, с тихим скрежетом, шуршанием и неясным звоном, где-то далеко, на самой грани слышимости.
   И, как обычно, болела голова.
   Вечный ее собеседник был тут же, но молчал, устало прикрыв глаза.
    – Скажите, – спросила Маша, – А как Вы это делаете?
     – Что делаю? - «Алексей Алексеевич» открыл глаза и недоуменно посмотрел на неё.
     – Вы все время переодеваетесь. Недавно Вы были в образе солдата, а вот сейчас Вы в цивильном. Только кивер почему-то остался на голове.
     – Ах, это! – «Алексей» снял кивер и отбросил его куда-то в сторону.
     – Дело в том, Маша, что смысл моего существования – это бесконечные фантазии, домысливание и проигрывание и переигрывание ситуаций в которых оказались герои книг, которые я читаю и читал, обычных людей, которых я наблюдаю в жизни, о которых я что-то слышал, или мне рассказали. В отличие от многих других я живу заемной жизнью, в придуманном мире. Это, наверное, такой способ, хоть как-то возлюбить ближнего, потому что, к стыду моему, в моем сердце нет особой любви ни к ближнему, ни к дальнему. Мне довелось многое претерпеть от них. Жадность, как порождение эгоизма. Трусость, как следствие нерешительности и суждения, рождающиеся, как круги на воде, после дождя. Без цели, и без смысла.
   Но придуманный мир, не может быть пуст. И в нем живут люди.
   И я живу.
   Словно вместо них. Иногда, помимо моего желания.  Что- то мелькнуло. Перелистнули страницу, и вот я уже еду в промороженном вагоне, тщетно кутаясь в пальто, тонкого сукна, и чувствуя, как в тяжелых, походных сапогах, прямо под ступнями, растет лютый холод, медленно поднимаясь вверх по ногам. А я улыбаюсь, и говорю своему случайному собеседнику, хмельному купчику в  широком, черном тулупе, сидящему напротив и смотрящему на меня безумными глазами - « Я даже не думал, что у нас так холодно!». Или случайного прохожего оскорбили при мне, и вот я иду, куда-то, вместе с обидчиками, ищу и нахожу единственные нужные слова, несущие отмщение, и смывающие горечь унижения с души. Если бы Вы знали, как тяжела эта ноша. Я и судья и палач, узник и жертва, и сам себе все время повторяю - «Иди и ты!». Я создаю вокруг себя огромный мир, и всматриваюсь в него, с любовью и надеждой в поиске веры, но часто, ловя себя на злости и беспричинном раздражении, понимаю, что смотрюсь в беспощадное и беспристрастное зеркало.
   Пытаться что-то углядеть в собственном отражение - глупо. Зеркала лишь показывают нам подаренное природой полотно, на котором пишут глупость и мудрость, честь и бесчестие, любовь и ненависть. И только теплый человеческий взгляд со стороны может разглядеть, что же нарисовано на холсте - роза или чертополох, журавль или жаба.
  Я придумываю миры, Маша. Но все чаще и чаще, не хочу в них жить. Они мне не нравятся. Мне не по душе те законы, по которым, в них, живут люди.
   Маша поглядела на «капитана» с жалостью и осуждением, и сказала:
  -  Если ты придумал этот мир, и тебе не нравятся законы, по которым он существует, то почему ты не поменяешь эти законы?
- Но я же придумываю миры, а не законы. Законы придумывает кто-то другой.