Помню хорошо. Квартириада

Продолжение. Начало здесь:http://stihi.ru/2026/04/21/7267

30 августа 1947 года я приехал в Казань в довольно радужном настроении. Однако уже 31 августа цвета моего настроения переменились - всё показалось мне чёрным. Потому что директор юридического института очень любезно сообщил мне, что на общежитие я ни в коем случае рассчитывать не должен.

Я красноречиво заговорил о бедности, об обещаниях института, но он вежливо прервал меня:
- Если вас это не устраивает, можете взять документы.

Брать документы я не стал, а принялся искать частную квартиру.
Я бродил по городу, читал объявления и мемориальные доски, удостоверяющие, что в этом доме жил такой-то. "Вот ведь - жил!"- горестно думал я. И меня немного утешало то обстоятельство, что в старые времена, может быть, молодой Горький колесил по Казани в поисках приюта.

В этот день квартира найдена не была, и я поехал ночевать на вокзал.
Далее дни проходили так: утром я был на лекциях, приставал ко всем студентам с квартирными вопросами и обнаруживал товарищей по несчастью. Потом шёл бродить по городу, искать квартиру. Вечером отправлялся на вокзал, покупал в киоске пару газет и выискивал в зале ожидания укромное местечко. Был счастлив, если таковое находилось под лавкой: в таком случае была гарантия, что ночью никто не будет танцевать у тебя на животе. Я тщательно прочитывал газеты, потом сооружал из них матрас, простыню и пододеяльник - и постель была готова. Надо сказать, что умаявшись за день, я спал на этой постели не хуже, чем на домашних пуховиках.
Часов 6 утра в зале ожидания появлялась женщина с ведром и шваброй и выметала всех на улицу.

Однажды я приискал свободное  местечко в толпе пассажиров, ожидающих прихода поезда. Разложив свою постель, крепко уснул. Через некоторое время пришёл поезд, а ещё через некоторое время я по какой-то необъяснимой причине проснулся и увидел, что лежу на своих газетах один посредине совершенно пустого зала. Поезд забрал всех ожидающих. И только по углам на скамейках редкие оставшиеся пассажиры недоуменно взирали на меня. Я не захотел быть предметом разглядывания и перебрался на скамейку.

Так продолжалось с неделю. Наконец я нашёл квартиру на Загородной улице. В тот же день я пришёл туда ночевать. Выяснилось, что я буду жить в обществе трёх студентов нашего курса.

Первый Алексей Мальков, коренастый паренёк невысокого роста со скуластым лицом. Никогда не унывающий непоседа, он любил болтать и спорить по всяким поводам и без повода.

Второй - жгучий брюнет с чёрными маслянистыми глазами - Евгений Квадратов, мы его сразу окрестили Цыганом, хотя по паспорту он русский. Шипящие ему не давались и он говорил: "Ну и сто зе? Сто ты говорис!" Хозяйка заподозрила в нём еврея и не хотела пускать на квартиру. Пришлось ему показать ей паспорт.

Третий, ладный юноша - Александр Воронин, этакий тип великоросса, как их принято изображать на плакатах. По его собственному признанию, за 4 года не прочёл ни одной книги. Зато любил рассказывать, сколько ему брат привёз костюмов и сколько привезёт ещё.

Так мы и зажили. Денег ни у кого не было. Квадратов держался в стороне и кушал привезённые из дома лепёшки с маслом и варил рисовую кашу. Трое других из нас питались, чем Бог пошлёт, плюс столовая. Временами нам удавалось раздобыть картошки, но возникал вопрос: как превратить её в съедобный вид. У хозяйки было представление, что студенты это люди, которые вообще никогда не едят. Поэтому когда мы обратились к ней с просьбой дать нам дров, чтобы сварить картошку, она с полчаса пребывала в каком-то оцепенении, а потом разразилась потоком слов, что у неё нет дров для всяких...

Тогда мы оторвали от забора доску, торжественно принесли её домой и рубили под подозрительным взглядом хозяйки: не от её ли забора эта доска? Картошка, помещённая в ведёрную кастрюлю, подогреваемая бранью и огоньком, сварилась быстро.

С этих пор мы регулярно наносили ущерб забору, а когда пожгли его, принялись за мост через протекавшую невдалеке речушку Казанку. Мы отрывали от моста стойки, перила, волокли доски настила, и наверное, в скором времени разобрали бы его совсем, но между нами и хозяйкой всё чаще и чаще стали возникать непримиримые противоречия. Она установила для нас очень жёсткие нормы. Нам не разрешалось курить в комнате. Вопреки обещаниям, не предоставила нам кровати и доски к ним.

Спали мы по двое на кровати. Я спал вместе с Цыганом. Спали мы плохо. Один из нас непонятным образом всю ночь висел в воздухе, потому что досок хватало только на половину ширины кровати. Спали, еженощно меняясь местами. Ночью я часто просыпался от непонятных звуков. Оказалось, что это Цыган читает стихи на каком-то неизвестном мне языке.

Жить так было неудобно, и мы с Александром Ворониным недели через три перешли на другую квартиру. Стали жить вдвоём в маленькой комнатушке.

Наша новая квартира помещалась возле барахолки, называемой Грачёвка. Сперва это обстоятельство показалось мне очень удобным. Высунувшись в одно окно, можно было продать штаны, высунувшись в другое - купить кусок хлеба. Но вскоре выяснились и отрицательные стороны жизни возле базара.

Существенной статьёй дохода нашей хозяйки было предоставление ночлега разным приехавшим на рынок торговцам и покупателям. Иной раз весь пол квартиры был густо завален спящими ночевальщиками. Они оставляли нам на память насекомых всех сортов.

К тому же жить с Сашкой было очень скучно, потому что наши разговоры никогда не поднимались выше того, сколько у него было и будет всяких костюмов и ботинок. Поэтому я вечерами предпочитал болтаться по городу, только чтобы не сидеть с ним в одной келье.

И наконец я отчалил от этого берега. Нашёл квартиру возле института у некой тёти Веры.

Квартира имела три престранных комнаты и помещалась на антресолях. Наша небольшая комнатка с потолком нормальной высоты была первой. Во вторую комнату вёл небольшой трап, ибо пол в ней, как и в третьей, был приподнят почти на метр, так что находясь там, я обязательно обметал паутину с потолка.

Во второй комнате жила сама тётя Вера, женщина лет пятидесяти, страдающая многочисленными душевными и телесными недугами. Пенсионерка, человек доброй души, но ужасно склонная к болтовне и пустопорожним разговорам. Любительница жаловаться и поворчать, она воспитывала двух племянников - двенадцатилетнего Владимира и шестнадцатилетнего Антона.

В её же комнате жила некая приживалка Манечка, бездомная женщина лет сорока, очень неряшливая. Последнюю комнату занимала тридцатилетняя женщина по имени Аня. Аня это по-русски, но она была татарка и её татарское имя никто ни произнести, ни запомнить не мог. Кажется, её звали Аникара. Впрочем на это имя она откликалась неохотно и предпочитала называться Аней. Она была некрасива, работала в каком-то спортивном учреждении и всегда ходила в мужской одежде. Я ни разу не видел её в платье. У Ани был ребёнок, девочка Наташа, но она постоянно находилась в каком-то пансионе, и мать брала её только на воскресенье.

Со мной жили совершенно заурядный Пётр Петрович Петров - "трёхэтажный" - так называла его хозяйка - и Стекольщиков Юрий Петрович, двадцатичетырехлетний мужчина с наголо обритой головой, любитель анекдотов, прозванный Модусом и Отрицательным логарифмом (за лысую голову).
На этой квартире и в этом обществе я и жил.

ТЁТЯ ВЕРА И ПРИЖИВАЛКИ

Наша квартирная хозяйка Вера Степановна Митрич обладала какой-то нервной болезнью, обуславливающую чрезмерную хрупкость её костей. Поэтому она уже успела последовательно получить перелом обеих ног, перелом руки и перелом таза. Некогда она знавала лучшие времена. Работала медсестрой. Благополучно схоронила двух мужей. Своих детей у неё не было.

Тётя Вера была положительно уверена, что язык дан человеку для сплетен и словоблудий.

Аникару выгнали с работы. Манечку уволили. Обе околачивались дома. Тёте Вере - раздолье. Окружённая своими фаворитками, она день-деньской перемывала кости знакомым. Истомлённые бездельем фаворитки охотно принимали участие в перемывании костей ближних.

Если одна из фавориток отсутствовала, например, Аникара, то больше всех доставалось ей: "За квартиру второй месяц не платит... Дров не получает, не топит, сгноила всю комнату... Ребёнок у неё облез совсем..."

Если Манечка бродила где-нибудь в приискивании квартиры и места домработницы, то пальма первенства отдавалась Аникаре и последняя вместе с тётей Верой с увлечением разбирала скелет несчастной Манечки: "Девять классов окончила, десять специальностей имеет, а на работу устроиться не может... Месяцами за квартиру не платит... Вшей напускала... Ночью голая ходит, а Антон-то уже взрослый..."

Если же налицо не было приживалок, то тётя Вера отводила душу в разговорах с Модусом или со мной. И тут уж доставалось обеим приживалкам:
- Я им так и сказала: только до лета! Хватит! Мне здоровье дороже стоит. Полная квартира квартирантов, а какая польза? Одна месяцами не платит, другая вместо денег барахло даёт... Вот вчера Анна дала штаны. Это за целый месяц-то! Нет, довольно! Только до лета! Только до лета!

Далее она уже была намерена перейти к воспоминаниям, но мы не выдерживали и спешно ретировались.

Продолжение следует

На фото: старая Казань. Рынок