Третья смерть слова

Над поместьем Бастид накрапывал осенний дождь. Жюль Шендель, приехавший из Лиона, шёл по аллее с лицом человека, привыкшего заранее не ждать успеха.
Дом показался ему не столько старым, сколько запущенным. Каменные стены, увитые мёртвым плющом, хранили усталый оттенок серого. Дверь была приоткрыта; в щели виднелся коридор, освещённый единственной масляной лампой.
— Месье Шендель? — голос прозвучал из глубины дома. — Входите. Осторожно, порог высок.
Она стояла в дверном проёме гостиной — женщина лет шестидесяти, прямая, как трость, которую держала в руке, хотя не опиралась на неё, а скорее указывала ею на невидимые предметы. Мадам Элиана де Рош-Гийон, урождённая фон Альтберг, вдова энтомолога и мать покойного поэта, чьи бумаги Шендель прибыл разобрать по поручению марсельского издательства. На ней было тёмно-синее платье.
— Вы проделали долгий путь ради мёртвых слов, — сказала она, не улыбнувшись. — Мой сын говорил, что слова умирают дважды: первый раз — когда их перестают понимать, второй — когда их начинают классифицировать.
Шендель снял мокрое пальто. Он не нашёлся с ответом — потому, что в этой гостиной, среди шкафов с насекомыми на булавках, портьер и гравюр с анатомическими разрезами моллюсков, его собственная учёность вдруг показалась ему бесполезной, как прошлогодняя пыльца на крыле бабочки.
— Я приехал, мадам, чтобы сохранить то, что заслуживает сохранения, — произнёс он наконец, и собственный голос показался ему деревянным.
Она жестом пригласила его сесть. В камине горело несколько поленьев, но они скорее освещали комнату, чем грели её.
— Вы верите, месье, что мёртвое можно сохранить? — спросила мадам Элиана, устраиваясь напротив. Трость она поставила между колен и положила на неё подбородок, глядя на гостя поверх набалдашника из слоновой кости. — Мой покойный муж изучал чешуекрылых. Знаете, что он говорил? Ирония природы в том, что бабочка, пронзённая булавкой, сохраняет форму, но теряет суть. Суть бабочки — полёт. Суть полёта — непредсказуемость. Вы когда-нибудь видели, чтобы приколотая бабочка летела?
— Я филолог, мадам, а не натуралист. Моя область — тексты.
— Тексты, — она произнесла это слово так, словно пробовала его на вкус и вкус оказался сомнительным. — Тексты — те же бабочки, только из чернил. Вы их тоже прикалываете булавками комментариев. Думаете, что сохраняете, а на самом деле умерщвляете окончательно. Третья смерть слова, месье: смерть от комментария.
Шендель достал из портфеля блокнот, но не раскрыл его. Что-то в этой женщине заставляло его чувствовать себя предметом исследования. За окном дождь усилился, капли застучали по стеклу с неравномерностью, в которой чудился шифр, — словно природа пыталась что-то сообщить языком, состоящим из одних ударений.
— Ваш сын, — начал он осторожно, — в последние годы работал над сочинением, которое называл «Алфавитом невыразимого». Мне говорили, что он пытался создать систему, где каждое слово отсылает не к предмету, а к другому слову, образуя…
— Бесконечный танец, в котором ни одно слово не касается земли, — перебила она. — Да, я знаю. Он называл это «океанической метафорой». Аристотель говорил, что метафора — это глаз, видящий сходство. Мой сын утверждал иначе: метафора — это глаз, который вырывают и вставляют в глазницу другого существа. Оно начинает видеть то, чего нет в мире. Это не открытие сходства, а создание нового зрения.
Она встала и подошла к шкафу с насекомыми. Открыла стеклянную дверцу. Её длинные пальцы извлекли одну из рамок. Приколотые булавками, ровными рядами лежали бабочки Morpho menelaus. В живом полёте их крылья должны были вспыхивать синим огнём; теперь они казались тускло-бурыми, и только при определённом повороте к свету в них угадывался призрак прежнего цвета.
— Посмотрите, — сказала она, протягивая рамку Шенделю. — Мой муж знал, что в лесах Амазонии эту бабочку видно издалека: синева её крыла вспыхивает раньше, чем увидишь сам полёт. Говорили, будто это души воинов, нашедшие себе новую форму. А теперь она здесь, в рамке, и самое синее в ней — название. Обозначение сохранило синеву, а крыло утратило. Как вы думаете, что реальнее?
Шендель взял рамку в руки. Стекло слегка запотело от прикосновения. Он вдруг подумал, что все слова, которые он за свою жизнь прочитал, прокомментировал, классифицировал, тоже похожи на этих бабочек. Живые в речи, они мертвы в словарях. И чем точнее определение, тем глубже смерть.
— Ваш сын, — сказал он медленно, возвращая рамку, — искал способ вернуть словам их синеву.
— Нет, — она покачала головой. — Он искал способ создавать новые слова из старых, не убивая их. Он говорил, что вся европейская поэзия — это история о том, как люди пытаются сказать «глаза как звёзды», не произнося этого. И каждый раз, когда им кажется, будто они нашли новый способ, они просто забыли старый и наткнулись на него заново, как ребёнок находит игрушку, спрятанную им же самим.
Она снова села. Её лицо освещалось колеблющимся пламенем камина.
— Мой сын считал, что метафоры не открывают, а закрывают. Каждая метафора — не мост между двумя вещами, а дверь, которую захлопывают, едва войдя. И чем красивее метафора, тем прочнее дверь. Потому что тот, кто сказал «губы — кораллы», уже никогда не увидит губ.
Шендель вспомнил стихи, которые анализировал: сонеты, где возлюбленных сравнивали с розами; элегии, где смерть называли сном; оды, где кровь уподобляли красной глине. И вдруг ему показалось, что он стоит перед бесконечной стеной, сложенной из этих метафор: каждая красива по отдельности, но вместе они образуют преграду, за которой скрыто нечто, не имеющее названия.
— В бумагах вашего сына я нашёл черновик его последнего стихотворения. Оно начиналось так: «Я видел красного лебедя. Он плыл по реке, которой нет. Он пел песню, которой нет. И был он из крови, которая течёт только в жилах богов».
— Вы помните это наизусть? — спросила она. — Вы уверены, что прочли это? Я сожгла эти черновики три дня назад.
Шендель раскрыл блокнот. Страницы были пусты. Он точно помнил, что переписал туда стихотворение: его мелкий почерк должен был покрывать по крайней мере два разворота. Но блокнот был чист, если не считать водяного знака в виде грифона с раскрытой книгой в лапах.
Дождь за окном перестал. В наступившей тишине было слышно, как в камине потрескивают поленья. Мадам Элиана поднялась, взяла со стола колокольчик и позвонила.
— Слова моего сына обладали свойством самостоятельно покидать бумагу, — сказала она, глядя не на Шенделя, а в угол. — Он говорил, что настоящая метафора — та, которая не запоминается, а забывается так глубоко, что становится частью твоего зрения. Ты смотришь на облако и видишь чью-то мысль. Ты смотришь на камень и видишь чью-то молитву. Но не помнишь ни мысли, ни молитвы — помнишь только облако и камень. И это счастье, месье. Потому что, если бы мы помнили все метафоры, когда-либо созданные, мы бы не видели мира. Мы видели бы только слова.
Шендель понял, что ничего не привезёт из Бастида в Марсель.
— В детстве у меня была книжка с картинками, — сказал он, вставая. — Там море называлось «крышей кита». Я каждый раз перед сном представлял себе кита, плывущего под этой крышей. Потом я вырос и узнал, что так говорили исландские поэты. И с тех пор видел уже не кита, а сноску.
— Вот именно, — сказала мадам Элиана. — Мой сын хотел создать метафоры, которые нельзя убить знанием. Метафоры, которые остаются живыми, даже когда ты знаешь, откуда они взялись. Но это всё равно что пытаться вырастить цветок, который не вянет, когда его заносят в гербарий.
В коридоре послышались шаги.
— Это Ульрик, — сказала мадам Элиана. — Препаратор. Он набивает птиц для музеев. Уверяет, что пустая птица всё же лучше забытого полёта.
Шендель поклонился и двинулся к выходу. В дверях он задержался и, обернувшись, спросил:
— Как всё-таки назывался тот сборник, который ваш сын не дописал? Настоящее название, не «Алфавит невыразимого»?
— «Красный лебедь», — ответила она. — Теперь оно проживёт в вас не как название, а как птица, которой не бывает. Спокойной ночи, месье Шендель. Не забудьте зонт. Впрочем, вы приехали без зонта. Значит, вы приехали, чтобы промокнуть.
Он вышел на аллею. Дождь кончился, луны не было. Но безоблачное небо светилось тем странным внутренним светом, какой бывает у жемчуга, долго пролежавшего на дне моря, — светом, который ничего не освещает, но указывает на то, что где-то есть источник.
Шендель шёл и думал, что все метафоры мира уже написаны в небе. Просто мы ещё не выучили язык, на котором они написаны. А когда выучим, небо погаснет.