Полуночный формат

Черновик звонка, который так и не раздался.
Сценарий встречи, где один играет все роли.

. . . 26.12.2011, 23:47 . . .
(расстояние между вопросом и пониманием, что ответ — в иной плоскости)

I

Предчувствие однажды не обманет,
Когда проснёшься ночью от звонка,
И снимешь трубку — не без колебаний,
Тревогу отгоняя от виска…

И станет не ничтожное ничтожным,
В секундах удлинится интервал…
Надежда шевельнётся осторожно:
«С ошибкой номер кто-нибудь набрал?»

И сразу голос потеряет твёрдость,
Из прошлого полуночный звонок…
Хотя казалось — всё былое стёрто,
Сердечной смуты завершился срок.

Неужто время потекло обратно,
И календарь вернулся к дате «До»?
И что же будет завтра? Непонятно…
Но оборвёшь себя, промолвив: «Вздор!»

«Ответишь, что устала ждать напрасно,
Что ожиданью счастья вышел срок.
Давно исчезла с прошлым сопричастность,
И не к чему полуночный звонок…»

Тебе скажу: «Прости, конечно, поздно, —
Я с возвращеньем опоздал навек…
И ждать прощенья глупо, несерьёзно:
Ушедших лет не перепишешь текст».


II

Перечитываю. Не диалог. Ритуал. Спектакль для одного зрителя.

Телефон лежит на столе — чёрный прямоугольник. Я отвожу взгляд — он возвращается. Отвожу снова. Расстояние между вопросом и пониманием.

В 2011-м я записывал эти строки ночью, сам не зная, куда они выведут. Строчка не слушалась, менялась, затихала. Тогда я ещё верил — можно оборвать себя на полуслове: «Вздор!» — и всё. Не вышло. Пятнадцать лет спустя я всё ещё здесь, с этим телефоном, с этой царапиной.

Мороз за окном, свет фонаря на стекле. На корпусе телефона — потёртость. Не помню, откуда. Между кнопками — царапина. В черновике было «нажал». Зачеркнул. Потом — «не нажал». Оставил. Три буквы разницы — пятнадцать лет жизни.

Тот звонок состоялся — но не тогда. Он происходит сейчас, когда я читаю: «И сразу голос потеряет твёрдость». И теряет. Всегда.

Тот, молодой, ещё верящий в последнее слово, — он звонит мне, сегодняшнему. Я слушаю. В динамике — тишина. Держу телефон у уха. Царапина говорит за меня.

Как именно? Она не складывается в слова. Она цепляет ноготь, когда я провожу пальцем, — и в этом застревании, в этой секундной паузе звучит всё: «Всё равно никто не ответит. Ты знаешь». Царапина помнит тот ноябрь. Я — уже нет.

Ритм сбивается, когда я дохожу до её голоса. «Ответишь, что устала ждать напрасно…» Но не отвечает. Никогда не отвечала. Это я отвечаю за неё, себе, ему — всем сразу. И признаю: «И ждать прощенья глупо, несерьёзно». Но жду. Не прощенья — нет. Того чувства, когда сердце замирало и вдруг — тепло. Откуда — не помню.

Говорю себе: хватит. Кладу телефон. Через секунду снова беру. Расстояние между вопросом и пониманием измеряется не секундами. Оно — вся эта пауза.


III

В комнате тихо. Декабрь за окном, фонарь дрожит на стекле. Стекло холодное. На столе — пепел. Падает с сигареты. Не стряхиваю.

Смотрю на телефон: решаю не брать — и беру.

Царапина не затерлась. Провожу пальцем — ноготь застревает на середине. Не идёт. Оставляю.

Тот декабрьский вечер никуда не ушёл. Он здесь — в неровностях строк, в сбитом дыхании, в запахе мороза и бумаги. В том, что я до сих пор набираю номер, зная: никто не ответит. Не потому что не может. А потому что ответ — в иной плоскости.

Там, где тишина молчит за двоих.

Текст нельзя переписать. Можно только перечитать. И каждый раз — заново потерять твёрдость голоса.

Не нажимаю.

Никогда.

Кладу телефон. Тихий щелчок клавиши блокировки — единственный звук в декабрьской тишине.


P.S. Царапина всё ещё здесь. И я — тоже. Пятнадцать лет — а она всё так же цепляет палец.

P.P.S. «Вздор!» — шепчу себе в пустоту. Тихо. На всякий случай.



26.12.2011 — 30.01.2026
А.Л.