Скульптор

СКУЛЬПТОР

 Ветер всё стремился сорвать гиматий  с юноши, стоявшего высоко над морем. Внизу, у самой воды, рыбаки тянули свои сети. С такой высоты они казались крошечными, словно точки. Рядом кричали чайки. И птицы, мгновение назад вися в восходящем потоке, вдруг падали вниз и скоро взмывали вновь. Солнце только поднялось над горизонтом, окрашивая море в розово-золотой оттенок. Аристид видел всё это, но ничего не чувствовал.
 Нет, не так. Вернее сказать, чувствовал – но не то. Ни восторга, ни покоя и ни капли благодарности богам за то, что довелось проснуться. Лишь глухое недоумение, точно туго завязанный узел, который всё никак не распустить и даже не ослабить.
 В последнее время он был с головой погружён в думы, кем же ему стать? Отец, например, хотел, чтобы его сын стал воином, как его собственный дед, и на этой почве у них частенько возникали разногласия. Мать видела Аристида жрецом. Учитель грамматики же всё твердил, что у него есть способности к риторике, и прочил карьеру в полисе – споры, суды, речи. Бесконечные речи. А он ничего не хотел. Не то чтобы он был ленив, просто не понимал, зачем это всё? Зачем становиться воином, если война – сплошные страдания? Зачем становиться жрецом, если боги молчат, сколько не молись? А для чего – оратором? Слова, как известно, точно чайки, летят в пустоту, ничего не знача.
 Он простоял на месте, пока солнце не поднялось чуть выше и не стало припекать плечи. Наконец, когда солнечный луч попал ему прямо в глаза, он резко развернулся и пошёл вниз, в уже проснувшийся город. И, приблизившись к нему, он услышал крики: «Рыба!», «Оливки!», «Ткани!» – это торговцы на агоре . Вышли занять лавки пораньше. Откуда-то раздавался глухой стук – должно быть, строили новый портик у храма. Исхудавшие и уставшие рабы тащили мешки с зерном; у одного порвалась котомка, и оттуда высыпалось множество семян ячменя. И тут же на него набросились стражники, осыпая несчастного плетями. Аристид, стыдясь своего бездействия, отвёл взгляд. Пыль висела в воздухе, смешиваясь с запахом сгнившей рыбы и кислого вина.
 Он брёл и брёл, не смотря под ноги. Прохожие его толкали, а он всё извинялся, не поднимая глаз. Свернул в одну улочку, в другую, которая ещё уже и тише. Здесь же отчетливо пахло штукатуркой и чем-то ещё… Чего-то такого тонкого, что не уловить, но что так быстро въедалось в лёгкие. Этот запах заставил его остановиться, принюхаться. Как только он поднял голову, так заметил приоткрытую дверь в низкое здание с плоской крышей, втиснутое между двумя куда более высокими домами. И подумав, что никого нет, а если есть – то терять нечего, он решился войти. И стало понятно, что пахло каменной пылью.
 Внутри было очень ярко: из квадратного отверстия в потолке падал на пол прямой, почти осязаемый столб из пары солнечных лучей, в котором медленно кружилась мраморная крошка. Вдоль стен стояли глыбы – одни едва тронутые резцом, смутные, как зародыши форм; в нескольких других виднелись очертания плеча, напряжённой шеи коня… А в центре возвышалась почти готовая фигура – юноша, отталкивающийся рукой от земли, с вытянутой вверх рукой. Каждая его мышца была видна, каждая жила – натянута, будто скульптура ещё не закончена и вот-вот продолжит свой полёт.
 – Нравится?
 Юноша вздрогнул. Он не сразу заметил человека, сидевшего в дальнем углу на низкой скамейке. Старик? Да нет, вроде не старик; просто взрослый мужчина с поседевшими висками и белыми от пыли руками. В одной руке он держал зубило, а в другой – деревянный молоток.
 – Я… – запнулся юноша, – извините, я не должен был сюда заходить. Всего хорошего, до свидания, – протараторил после, торопясь уйти.
 – Должен, не должен, – мужчина пожал плечами, – раз вошёл, то, наверное, должен… Ну, что ты видишь?
Юноша вновь посмотрел на дискобола, слегка прищурясь.
 – Красиво, – сказал он неуверенно, – очень красиво.
 – Красиво, – повторил скульптор, как бы пробуя слово на вкус, – на вид, ясно, что красиво, а стоит попробовать взглянуть, ну иначе, под другим углом что ли… Впрочем, попробуй и ты.
 – Что?
 Мастер поднялся, отложил инструменты, подошёл к фигуре и положил ладонь на мраморное плечо так нежно, как касаются плеча любимого человека, и стал пальцами что-то нащупывать.
 – Вот здесь, – еле слышно постукивая по камню, – да, здесь была трещина, а вот, вот тут, – он указал на бедро статуи, – камень пошёл слоями так, что я уж думал, что всё. Но, как видишь, оказалось только начало. У меня частенько получалось убирать то, что крошится и работать с тем, что остаётся, – скульптор наклонился за резцом и колотушкой, после чего встал перед Аристидом, слегка склонив голову и добродушно улыбнувшись.
Аристид внимал его словам и следил за каждым движением, и тут увидел не только статую, но и камень. Грубый, с изъянами, с тёмными прожилками и то, как резец впивается в него, и крошка резко разлетается, летя скульптору прямо в глаза. Форма медленно и мучительно высвобождается из бесформенного валуна.
 – И ведь я всего-навсего убираю лишнее. Не делаю ничего нового, как кажется.
 Юноша молчал, но внутри что-то дёрнуло. Скорее всего тот самый узелок ослаб на один оборот.
 – А если камень плохой? – спросил Аристид тихо, – а что, если в нём слишком много трещин и он крошится, что б вы не делали?
 – Конечно, разное бывает… Но, хочу подметить, не всё идет на выброс, – скульптор посмотрел на него долгим взглядом и стал постепенно удаляться к стене, у которой стояла скамейка. Там лежали отбракованные куски и неудавшиеся фрагменты возможных шедевров. Он наклонился за одним небольшим камнем с прорезью, – другой бы выбросил, – тихо, с сожалением, точно констатируя начало войны, произнёс мастер, – Вот здесь, – трепетно проводя пальцем по размеченной линии, – можно сделать глаз, а вот здесь, – он взял камень побольше, – изгиб шеи.
 Тон его повествования менялся на всё более непринуждённый и слушать его становилось увлекательнее и увлекательнее. Скульптор положил обломок у подножия дискобола.
 – Видишь ли, – он усмехнулся и почесал затылок, не догадываясь о том, что оставлял в волосах белую пыль, – камень, порой, не слушается – бью в одно место, а ломается с другого. И начинает казаться, что он живёт своей жизнью, а я только помогаю ему избавиться от лишнего груза.
 Аристид глядел то на него, то на скульптуру, то на обломок у её ног. Свет падал чуть иначе – Солнце сместилось и стало высвечивать новые детали статуи: напряжённую вену на шее, пальцы ног, вжатые в землю перед броском.
 – Я не знаю, что мне делать, – растерялся юноша, – я не знаю, зачем жить.
 И на глазах у него выступили слёзы.
 Скульптор улыбнулся. Не снисходительно, не насмешливо, – тепло, как следовало бы улыбаться тому, кто задал нужный вопрос.
 – Этого… никто не знает, да. Но камень под резцом не задаст вопроса, зачем ему быть статуей. Он просто откликается, ну или крошится. А если рука не поднимется, то он так и останется грудой у изъезженной дороги… И человек, пока стоит и смотрит, – даже не каменная пыль. Она хоть на солнце кружится. Да даже я не знаю, получится ли эта статуя. Не знаю я этого точно так же, как и не знал, получатся ли другие. Так вот, – он подошёл к юноше и взял его руку, раскрыв кулак. И в руке, не державшей ничего тяжелее стилоса, вдруг появилась глыба, пусть небольшая, и долото, – Ну?
Аристид шагнул к статуе.
Его руки дрожали.

Апрель 2026