Красные поля

Самое первое четверостишие моё в 7-8 лет.

.   «Первый год, скоро второй уже пройдёт.
Все дети бегают, играют, а меня никуда не пускают.»



Куплет
Первый год, скоро второй уже пройдёт.
Все дети бегают, играют, а меня никуда не пускают.
Играть не пускали — ни в салки, ни в прятки.
Опека — как клетка. Как красные поля на тетрадке.
Припев
Но если б я захотел за калитку —
отец бы спросил: «Куда?»
Мать бы вздохнула на кухне: «Ни шагу.
И не проси. Еда остывает. Беда».
Я знаю: двор — это разрешённая клетка.
Но мне в ней — мой космос и лад,
мои короли и разведчики, ветки,
мой пёс и «Мурзилки» тетрадь.

А во дворе — Байкал, московская сторожевая,
лает на цепь, но хвостом виляет.
Утки, куры, свиньи в хоздво;ре —
я к ним хожу, когда грустно в голове.
Огород за сараем — картошка, укроп,
между грядками узкая тропка,
там я генерал, или шпион, или тот, кто умеет мечтать,
там моя, а не чужая работа.

Но если б я захотел за калитку —
отец бы спросил: «Куда?»
Мать бы вздохнула на кухне: «Ни шагу.
И не проси. Еда остывает. Беда».
Я знаю: двор — это разрешённая клетка.
Но мне в ней — мой космос, мой формат.
Его я точно не выбирал,
но он меня формировал —
простые вещи наблюдать
и смыслы тонко подмечать.

Байкал в будке — глаза в глаза,
я глажу его, а он дышит в лад.
Утки крякают, куры зёрна клюют,
свиньи в луже лежат — и не ждут.
Мне с ними спокойно. Они не зовут.
Они просто есть. И я просто тут.
А за хоздво;ром — тот самый запрет:
«Дальше калитки — ни шагу, вариантов нет».

Первый год, скоро второй уже пройдёт…
Все дети бегают, играют…
А я до сих пор выбираю свой двор.
И тетрадь.