Ненужная карта

В Суровце, городке небольшом и уездном, по четвергам играли у Веры Ильиничны Измайловой. Не из страсти к выигрышу: деньги там ходили мелкие. Играли потому, что вечер надо было чем-нибудь заполнить, а разговоры, как старое кружево, расползались при первом неосторожном прикосновении.
Вера Ильинична была вдовой нотариуса; от мужа ей достались дом с мезонином, две пальмы в кадках, давно утратившие всякое тропическое достоинство, и старый комод с карточными колодами. Нотариус собирал их с какой-то унизительной для солидного человека страстью. Он любил ощупывать рубашки карт, сравнивать лак, углы, желтизну бумаги. Вера Ильинична, слушая его, думала, что мужчинам дарована особая способность делать из всякой безделицы кафедру.
После его смерти колоды лежали без дела, пока однажды аптекарский провизор Авдей Миров не вытащил из комода пачку, перевязанную лентой.
— Вот эта, — сказал он. — Эту не трогали лет двадцать.
На коробочке стояла тонкая печать: карточная фабрика, Санкт-Петербург, 1889 год. На обратной стороне каждой карты был изображён не двуглавый орёл, не венок, не завитки, какие любили рисовать в ту пору, а птица: выгнутая, с расправленными крыльями над маленькой чашей. Пламя под ней было выведено так изящно, что казалось не огнём, а красной травой. В когтях птица держала кольцо; из кольца поднималась тонкая струйка дыма, нарисованная коричневой краской.
— Феникс, — сказал Миров.
Полковник Коренев, старик с лицом запечённого яблока, спросил, не означает ли это, что колода к несчастью. Учительница Лидия Алексеевна, племянница Веры Ильиничны, сказала, что всякая колода к несчастью, если держать её у людей с воображением. Сама Вера Ильинична промолчала: ей не понравилась птица. Она была слишком уверена в своём праве гореть.
И всё же стали играть.
Сначала в винт, потом в преферанс, потом, когда правила надоели и Коренев начал дремать над своими взятками, Миров предложил старинную игру, которую, по его словам, знал от одного разорившегося актёра. Называлась она «Пепельная масть». Правила были просты: в колоду вкладывали лишнюю карту без достоинства и масти — ту, что лежала на дне коробочки. На ней феникс был нарисован крупнее, уже не на рубашке, а во весь лист: птица стояла в чаше, а вокруг неё шли буквы, похожие то ли на латинские, то ли на аптекарские сокращения. У кого эта карта оказывалась на руках, тот мог вернуть любую из уже сыгранных карт; но взамен обязан был сжечь одну из своих на серебряном блюдце.
— Дурацкая забава, — сказал Коренев. — Колоду портить.
Блюдце принесли, свечу зажгли, и первая же сожжённая семёрка пик почернела по краю, выгнулась и свернулась в чёрный лепесток; все засмеялись, хотя смешного не было ничего.
Игра пошла странно. Нетрудно было понять правила, но невозможно было предугадать ход. Стоило фениксу оказаться в чьей-нибудь руке, как привычный счёт ломался: ненужная дама вдруг возвращалась и делала проигранную взятку выигранной; мелкая карта становилась спасением; сильная уходила в огонь ради слабой, уже отвергнутой. Вера Ильинична, обычно игравшая аккуратно, даже с некоторой бухгалтерской красотой, несколько раз совершила рискованные ходы и каждый раз выигрывала. Её это сердило. Она не любила побед, полученных не трудами внимания, а капризом предмета.
Миров наблюдал за ней из-под рыжеватых бровей. Он был невысок, сух, с руками, испорченными кислотами; ногти его имели желтоватый цвет. В городе над ним посмеивались: говорили, что он по ночам пережигает в аптечной печи ртуть, монеты, засохшие травы и даже волосы, срезанные у больных после горячки. Сам он не оправдывался.
— Вы верите, Авдей Павлович, что вещь может стать собой второй раз? — спросила Лидия Алексеевна, когда очередная карта, уже обугленная, распалась на блюдце.
— Вещь? Нет. — Он взял щипцами серую крошку и раздавил её. — Второй раз бывает не вещь, а форма. Это другое несчастье.
— А человек?
— Человек чаще всего возвращается не тем, кем был, а тем, кем его приятнее вспомнить.
Коренев фыркнул, но не возразил. Вера Ильинична почувствовала, что Миров сказал это ради неё. Её муж, Константин Матвеевич, умер шесть лет назад от удара, сидя за тем самым столом; в руке у него была бубновая дама, а на губах — выражение такого испуга, словно перед смертью он увидел не конец, а исправление. Вдовство её было ровным, без театра; она носила чёрное платье не потому, что скорбела, а потому, что оно экономило выбор.
К полуночи игра стала походить на болезнь. Никто уже не думал о деньгах. Сжигали карты одну за другой, и в комнате стоял запах табачного дыма и горелой бумаги. За окнами падал мокрый снег.
Феникс снова достался Вере Ильиничне. Она посмотрела на свои карты: туз червей, король треф, семёрка бубен и дама бубен. Та самая? Нет, конечно, не та: та была из другой колоды, простая, с потёртым углом, давно, наверное, выброшенная кухаркой вместе с сором. Но на мгновение ей показалось, что лицо дамы знакомо. Знакомым было скорее выражение, которое появляется у человека, если он хочет простить и не умеет.
— Что возвращаете? — спросил Миров.
На краю стола, среди уже сыгранных карт, лежали валет червей, сыгранный Лидией Алексеевной минуту назад, и десятка пик Коренева. По игре выгоднее было взять валета. Вера Ильинична протянула руку к нему, но остановилась.
— Я возвращаю даму, — сказала она.
— Дама у вас в руке.
— Значит, её.
Она положила бубновую даму на блюдце. Коренев поднялся было возражать, но Миров удержал его жестом. Огонь сперва не взял карту: лизнул край, отступил, будто выбирая место. Потом красная краска лица потемнела, завилась, и дама исчезла в маленьком, торопливом пламени. Вера Ильинична смотрела спокойно. Ей стало не легче и не больнее; только что-то в груди, давно сжатое до приличия, утратило прежнюю форму.
В эту минуту в прихожей звякнул колокольчик. Все обернулись. Слуги уже спали; гостей не ждали. Лидия Алексеевна пошла открыть и вернулась с мальчиком лет десяти, в больших валенках на босу ногу, в чужом армяке, мокром по плечи. Он держал в руке конверт, без марки, без адреса, залепленный сургучом.
— Нашёл у ворот, — сказал он. — Мне сказали отдать барыне.
— Кто сказал?
Мальчик пожал плечами. У детей бедняков рано появляется такая манера пожимать плечами, будто мир устроен не ими и отвечать за него они не нанимались.
Вера Ильинична взяла конверт. Внутри лежала карта: бубновая дама, целая, тёплая, будто её только что держали в ладони. Но это была не карта из их колоды. На её обратной стороне не было феникса; там чернела круглая отметина, похожая на след от сургуча. Лицо дамы было плохо отпечатано, смещено в сторону, и от этого казалось живее фабричного рисунка. Вера Ильинична узнала угол губ, узнала нелепую родинку над бровью, которую Константин Матвеевич в молодости целовал, смеясь, и называл своей маленькой ошибкой природы.
Она не вскрикнула. Только села.
— Это кто-то шутит, — сказал Коренев, но голос его лишился всякой военной уверенности.
Миров взял карту, поднёс к свече, понюхал.
— Бумага новая, — произнёс он. — Краска старая.
— Так не бывает.
— Бывает многое, что не приносит пользы.
Лидия Алексеевна перекрестилась небрежно, почти сердито, как женщина образованная, застигнутая детским движением руки. Мальчик стоял у двери и смотрел на блюдце с пеплом. Вера Ильинична хотела спросить, кто послал его, но вдруг поняла: ответ, каким бы он ни был, сделает случившееся беднее.
Она велела дать мальчику хлеба, тёплые чулки и пятнадцать копеек. Тот взял хлеб, чулки и копейки с одинаковым недоверием, потом ушёл. Когда дверь закрылась, игра уже не могла продолжаться. Карты собрали, но не пересчитали. Феникс без масти оказался между тузом червей и королём треф, лицом вниз, и на его обратной стороне птица теперь держала не кольцо, а маленькую бубновую даму, нарисованную с такой тонкостью, что рассмотреть её можно было лишь у самого пламени.
Через неделю в городе рассказывали, что у Измайловой опять играли и будто бы провизор Миров показывал там химические фокусы. Через месяц Коренев умер от воспаления лёгких, оставив долги, саблю и три письма к женщине, которую все считали выдуманной. Лидия Алексеевна вышла замуж за инспектора народных училищ, человека честного, скучного и добродушного до полной неразличимости. Миров уехал в Казань; аптеку его купил племянник купца Сапожкова.
Вера Ильинична прожила ещё четыре года. Она больше не садилась играть, но каждую зиму, когда ранний вечер опускался на город, доставала из комода карту с дамой и клала её на стол. Просто смотрела, как смотрят на вещь, вернувшуюся не для утешения, а для проверки: сумеешь ли ты признать её и не потребовать большего.
После февральских волнений дом Измайловых заняли под комитет; пальмы вынесли на улицу, где они замёрзли за одну ночь. Комод исчез. Колоды разошлись по рукам, как расходятся люди после пожара: кто куда, без величия и без объяснений. Но старики Суровца ещё долго уверяли, что в городе иногда попадается карта с огненной птицей на обороте. Ею играют дети на базарной площади, шулера в трактирах, чиновники в холодных канцеляриях.
И если такая карта ложится на стол, люди сперва смеются, потом спорят о правилах, потом кто-нибудь предлагает сжечь ненужную карту ради той, что уже ушла. Всегда отыскивается блюдце, зажигается свеча, дрожит рука. И всегда, в последний миг, оказывается, что возвращают не карту. Возвращают право потерять иначе.