Если бы я знала 2

                Глава  2       
               Бог отстанет  -  Россия не встанет

      "Передовые танковые части Гудериана, преследуя, попавшие в окружение остатки Брянского фронта, захватили Орёл и, 29 октября 1941 г., подошли к Туле. Войск, способных оборонять город не было. Во второй половине октября сюда отступили три, сильно пострадавшие, стрелковые дивизии. В крайне переутомлённых, соединениях насчитывалось от пятисот до полутора тысяч бойцов.
      Жители Тулы оказывали им помощь в срочном пошиве обмундирования. Тракторный завод ремонтировал оружие и боевую технику, выпускал снаряды. Все трудились день и ночь, чтобы привести части в боеспособное состояние. На строительстве оборонительных рубежей в основном трудились женщины и подростки. Они вырыли тысячи погонных метров окопов, вынули лопатами и перевезли тележками миллионы кубометров земли. Люди, от усталости и бессонницы, буквально валились с ног.
       Но, родившийся в эти дни призыв: «Россия большая, но отступать некуда – за нами Москва!», обострял чувство ответственности каждого отдельного человека за судьбу Родины. В октябрьскую грязь и распутицу женщины, не способные к тяжёлым сапёрным работам, копали противотанковые рвы, таскали мешки с песком, сооружали заграждения. Грязь прилипала к ногам, к колёсам тачек, делала неимоверно тяжёлыми лопаты.
       В первых числах ноября наступило похолодание, выпал снег, температура опустилась от -7 до -10 градусов. Большая часть зданий от артобстрелов и бомбёжек с воздуха превратилась в руины. Люди жили в погребах, подвалах, землянках. Часто не имели возможности выпить кипятку, просушить одежду и обувь. Прикрытые промокшими лохмотьями, зябнущие тела, согревались непрерывной работой.
       Срочно формировались и вооружались рабочие отряды. Они вместе с частями 50-й армии Брянского фронта мужественно дрались на подступах к Туле и не пропустили противника в город. Как не пытался враг в течение ноября взять Тулу и этим открыть дорогу к столице, успеха не добился. Город стоял, как неприступная крепость. Тула связала по рукам и ногам всю правофланговую группировку немецких войск. Они несли большие потери и утратили пробивную силу. 30 ноября 1941 года враг перешёл к обороне." (Воспоминания и размышления маршала Г.К. Жукова, т. 2, с. 273)
       Немцы рвались к Москве. Страна стояла на грани катастрофы. Мало кто верил в победу. На фоне героических сражений, среди населения царила паника, страх и уныние. За рубежом у страны осталось немного истинных друзей. Но они были. На Руси тысячу дней и ночей стоял на молитве иеросхимонах Серафим Вырицкий.
     Промыслом Божьим, для изъявления воли Господа, и определения судьбы страны, был избран друг и молитвенник из братской церкви – Митрополит гор Ливанских, Илия. Он спустился в каменное подземелье, куда не доносился ни один звук с земли, где не было ничего, кроме иконы Богородицы, чтобы молиться и просить Божию Матерь открыть, чем можно помочь России. Трое суток он не пил, не принимал пищи, не спал и, не вставая с колен, молился перед иконой, с горящей лампадкой. И ему явилась в огненном столпе Сама Божия Матерь. Она объявила, что он должен волю Бога передать Российскому народу. Если всё, что определено, не будет выполнено, Россия погибнет. Она сказала:
- Должны открыть по всей стране Храмы, монастыри, духовные академии, семинарии. Священники должны быть возвращены с фронтов и из тюрем, должны начать служить.
   Ленинград сдавать нельзя. Пусть вынесут чудотворную икону Казанской Божией Матери и обнесут её крестным ходом вокруг города, и враг не ступит на его святую землю. Перед  Казанской иконой совершить молебен в Москве и Сталинграде, который нельзя сдавать врагу. С этой иконой идти до границ России. После войны Митрополит Илия должен приехать в Россию и рассказать о том, как она была спасена.
      Сегодня письма Митрополита Илии и его телеграммы хранятся в архивах Москвы. Сталин исполнил волю Богородицы. Были открыты 20000 храмов. Освобождённые монахи и священники молились день и ночь. Молился сам Сталин (об этом есть свидетельства). Молился весь народ. Церковь благословила эту войну. Благословение было утверждено на Небе, и возгорелся дух России…
       Маршал Г.К. Жуков и многие командиры говорили перед боем: «С Богом!». Б.М. Шапошников, царский генерал, не скрывавший своих религиозных убеждений, часами беседовал со Сталиным, и его советы были приняты (в том числе, требование одеть войска в старую форму царской армии, с погонами).
       Один офицер, сидевший на связи с лётчиками, рассказывал, что часто слышал в наушниках, как пилоты, горящих самолётов, кричали: «Господи! Прими с миром дух мой!».
      8 сентября1943 года, по согласованию со Сталиным в стране было восстановлено патриаршество. Патриархом был избран Митрополит Сергий. В 1947 году Сталин исполнил своё обещание и в октябре пригласил Митрополита Илию в Россию. Он побоялся не исполнить указаний Богородицы, потому что все пророчества, переданные Владыкой Ливана, сбылись. Митрополита встретили торжественно. Преподнесли драгоценные икону, крест и панагию. Крест этот, до сего дня, лежит на Ливанском Престоле. Илия был очень растроган и рассказал, что всю войну день и ночь молился о спасении России. «Россия перед вторым пришествием, стр. 276».
        Угрюмые, серые, разбухшие от влаги тучи, носятся, как «мессеры». Из рваных клочьев то сеется промозглая сырость, то обрушиваются сплошные потоки. Пронизывающий октябрьский ветер треплет их, забивает в самые укромные уголки. Санька, прислонившись к стволу раскидистой сосны, сидит на лапнике. Стараясь справиться с дрожью, она кутает ноги мешком из-под песка, сжимается комочком в тяжеленной промокшей фуфайке.
       Наскоро проглоченная картошка в мундирах, с холодным козьим молоком, вытянула последние крохи тепла изнутри. Глаза слипаются. Она проваливается в забытье и, кажется, никакая сила не сможет вырвать её оттуда, где можно обрести не только временный покой. Но что-то тревожит её, заставляет собрать остатки сил. Она открывает глаза, пытается шевелить окоченевшими пальцами, но нестерпимая боль от лопнувших мозолей пронзает всё полубесчувственное существо.
      Надо встать и двигаться. Только так можно возвратить тепло. Но подкралась предательская мысль: «А может ничего не надо?» - и она снова погрузилась в дремоту. Это, глубокое, кратковременное отключение от действительности, восстановило силы одиннадцатилетней девочки. Она смотрит на скорченные тела подростков и женщин. Укрываясь от холодных капель, они плотно притиснулись к стволам сосен. Надеясь ощутить живительное тепло, жмутся друг к другу, но оно призрачно, не укрепляет, а расслабляет.
      Саньке не хочется нарушать оцепенения, но, за короткий промежуток перерыва на обед, звуки канонады стали отчётливее. Беда не дремлет, катится всесокрушающим валом, приближается. Её надо остановить. Остановить, во что бы не стало. Содранными, окровавленными ладонями истощённых недоеданием и бессонницей людей. Такова воля Божия. А Он выше предела человеческих возможностей испытания не посылает. «Значит я смогу. Надо встать. Господи, помоги!» Вдруг, её слуха коснулся слабый колокольный звон. Она скорее почувствовала его интуитивно, чем услышала. Но он звучал. И привёл на память слова, недавно родившейся, песни:
                Звон плывёт, плывёт над всей землёю,
                И гудит взволнованно эфир:
                - Люди мира, будьте зорче втрое,
                Берегите мир, Берегите мир,
                Берегите, берегите, берегите мир.
       Звон, услышанный после указа Сталина, окрылил Саньку надеждой на встречу с отцом. Каким чудом сохранился этот небольшой колокол? Кто, рискуя жизнью, укрывал его долгие годы, до той минуты, когда он снова смог заговорить, - она не знала. Просто со всех ног бросилась в Церковь на его призывный голос. С упоением слушала знакомые с детства молитвы. От священника узнала об указе. И в ней, словно, открылось второе дыхание – она стала ждать отца.
        Постоянно думала о нём, молилась. Ради этой встречи, превозмогая усталость, работала наравне со взрослыми. Вот и теперь она пыталась представить отца за колючей проволокой голодного, избитого, окоченевшего, полураздетого и промокшего. Но взгляд его согревал любовью и мучителей и мучеников, ласкал, ободряя тех, кто был рядом: «Ради того и живём, Шурка, чтобы радость дарить».
       Она неуклюже поднялась, разминая бесчувственные ноги. Накинула мешок на плечи, развела его руками, словно платок цветастый, праздничный, и запела:
                На горе-то калина,
                Под горою малина.
                Ну, что ж кому дело калина,
                Ну, кому какое дело малина.
                Там девушки гуляли,
                Там красные гуляли…
- Девицы красные! Айда гулять, супостату рога ломать, а то лопаты совсем замёрзли.
Серые груды тел зашевелились, вытирая рукавами залитые дождём лица, с трудом поднимались, неуклюже, в такт песне, топали закостенелыми ногами, растирали руки, поправляли платки, поглядывая на Саньку. А она кружилась, притопывала, расплёскивая грязь, и пела. Песню подхватили и побрели к траншее, опираясь на лопаты, вытягивая из грязи тачки. Одна песня сменяла другую, разгоняла уныние, усталость, заменяла их верой, неизвестно откуда взявшимися силами.
       Что двигало людьми в те напряжённые дни? Что сейчас надёжной бронёй защищает от сглазов, приворотов, разлившегося демонизма? Что даёт свободу, великодушие, вдохновение? Чего больше всего боятся враги видимые и невидимые? – Любви!!!
    Бескорыстной, жертвенной любви, которую воспел Гоголь в «Избранных местах из переписки с друзьями».  «…Но как полюбить братьев? Как полюбить людей? Душа хочет любить одно прекрасное, а бедные люди так несовершенны и так мало в них прекрасного. Как это сделать?..   Если только возлюбим Россию, возлюбим всё, что ни есть в России…  Вы ещё не любите Россию. Вы умеете только печалиться, да раздражаться слухами обо всём дурном, что в ней делается… Это разве только одно слишком отдалённое её предвестие. А, не полюбивши России, не полюбить вам своих братьев. А. не полюбивши братьев, не возгореться вам любовью к Богу. А, не возгоревшись любовью к Богу – не спастись вам».
        Муж Анны рвался на фронт, но пока вынужден был эвакуироваться с учреждением, на котором работал. Анна, с детьми, уехала с ним, а Галина с Шуркой остались, надеясь на встречу с Семёном. Здесь он мог отыскать их, если бы в его жизни произошли изменения. С того трагического дня от него не было вестей.
       Шурка пошла в четвёртый класс, когда русскую землю уже терзали взрывы. После занятий, в суматохе эвакуации, они с матерью спешили на погрузку заводов, которые переводили вглубь страны, или рыли траншеи. После работы на строительстве укреплений, забывая усталость, они по пути запасали траву для любимицы Апрельки. Благословение отца кормило Шурку с малышами Анны, и о козе заботились всей семьёй. Когда враг подошёл к окраинам Тулы, ожесточённой бомбардировкой он обратил город в руины. Обучение было прервано. Но уже к 1944 году, когда злобные полчища катились в своё логово, завалы были разобраны и занятия возобновились в помещении, мало приспособленном для обучения.
      После школы учителя и дети спешили кто на завод, кто ухаживал за ранеными. Дети выступали перед бойцами с концертами. И во всех госпиталях знали, что ласковая, неугомонная Шурка ждёт отца. У каждого, вновь поступившего, бойца она спрашивала о нём, но пока безрезультатно. Спали урывками. Питались скудными пайками, полученными по карточкам. Выручали грибы, ягоды, крапива, собранные во время   заготовки сена. Большим подспорьем были овощи с приусадебного участка. Но самое страшное было позади. Вести с фронта радовали. Война шла за пределами страны.
        Санька оканчивала 5 класс. С отцом встретиться не довелось: он погиб на фронте, но она помнила его добрые глаза и задушевные беседы. Как только выдавалась свободная минута, она читала «Жития святых» и, словно, ощущала присутствие любимого папеньки. Вот и сегодня, 9 мая 1945 года, прочитав о пророке Исаии, которого чествовали в этот день, она сидела на солнышке, возле куста черёмухи и рассуждала. «Если Господа распяли на кресте обнажённым, для позора перед всеми, за наготу Адама, которую он познал после нарушения заповеди, значит, и я поступаю, как Иуда, когда хожу с непокрытой головой. Был бы папенька рядом, помог бы разобраться…». Её размышления прервала соседка одноклассница, которая, размахивая руками, бежала по поляне, к их заветному уголку, и что-то кричала.
- Победа! Победа! Мы победили!
Когда Шурка разобрала слова, бросилась навстречу подруге. Они обнялись, плакали, потом взявшись за руки, кружились, смеялись, как иступленные повторяли:
- Мы победили! Мы победили! 
       После окончания  семилетки в 1947 году, не задумываясь, поехала поступать в педагогическое училище, в город Ефремово, где жила сестра Мария. Галина уехала с ней, чтобы помогать дочери, и не стеснять семью Анны, с подросшими детьми,  в домике, на окраине Тулы, в который переселились из подвала.
         Отрезок жизни, с того дня, когда Шурка бежала в церковь, на воскресший голос колокола, и до отъезда был самым счастливым в её жизни. Вопреки невзгодам, она жила мечтой о встрече с отцом и могла не скрывать её. Справлялась о нём у бойцов, рассказывала о его достоинствах. Отбросив немаловажные дела, шла с мамой в церковь и не скрывала своей любви к Богу, которого самозабвенно любил отец.
         Бегала в кружок художественной самодеятельности и видела то смех, то слёзы взволнованных зрителей. Она жила установкой отца, который заповедал дарить радость. Была ещё радость в ожидании писем от Вани, с которым подружилась в госпитале. После войны, он выписался из госпиталя и поступил в Ленинградское военное училище. Даже, возобновившийся после войны, виток репрессий, ещё не начал дробить её цельную натуру. Родной очаг, с любимой мамочкой, где держала душу распахнутой, служил ей надёжной бронёй от раскатов и ударов внешней жизни, которые гремели всё сильней.
         Мария томилась в ожидании мужа – переписка с ним оборвалась в конце войны. Приезд любимой матери и сестры, скрасил её одиночество. Забота о них, наполнила новым смыслом жизнь.
     Поступление в училище, слегка нарушило душевное равновесие Александры. Хоть война сблизила людей, научила жертвовать своим благополучием ради других, она же научила не перекладывать своих трудностей на чужие плечи. Каждый старался сам пробивать дорогу и скрывать свои убеждения, боль, надежды.
     А убеждения были самые разные. Такие, как Александра, пришли учиться по призванию и вкладывали в учёбу все силы. Такие, как Дуняша, - для того, чтобы иметь возможность в будущем обеспечить спокойное существование, используя льготы, определённые учителям, для помощи своим многодетным семьям.
    Другие не поступили в учебные заведения, более подходящие их наклонностям, и несли вынужденное ярмо. Такой была Ирина. Она мечтала о карьере актрисы, и ей больше нравилось имя Ираида. С Александрой их всех связывали сердечные узы дружбы со дня поступления до выпуска. Потом их пути разошлись.
      Таких, как Зоя, просто привлекала престижность профессии, и их не волновала ответственность за результаты работы. Она планировала использовать профессию для удачного замужества, сулившего большие блага и авторитет. Она, по примеру Ираиды, переименовала себя в Изольду. Много было сирот, направленных из детских домов. Среди них, скромная и услужливая Катя. 
       В атмосферу училища не вписывались религиозные убеждения Александры. А при возобновлении репрессий, несчастье отца, сделалось для неё клеймом изгоя, и ей пришлось наложить табу на два самых главных источника вдохновения.
      Эта вынужденная раздвоенность стала первым тревожным аккордом, который пока смягчался дружелюбием семейной обстановки. Александра стала более скрытной, сдержанной в общении со сверстниками. Но свет её души привлекал этих девушек с разными судьбами. Она, согревая их, взращивала в себе любовь к миру людей, во всём его разнообразии. Училась помогать окружающим, раскрывать лучшие стороны характеров. Забегая вперёд, кратко изложу, как сложилась жизнь девчат. Александра, из-за вынужденного служения миру без Бога, постоянно испытывала внутренний дискомфорт, покаялась и последние годы посвятила искуплению этого греха в подвиге юродства. Ираида, после нескольких безуспешных попыток подняться на подмостки сцены, реализовала свой дар перед учениками. Каждый урок она превращала в захватывающий спектакль. Изольда, в погоне за синей птицей, в 70-х годах, заключила очередное, потерявшее счёт, бракосочетание. Катя нашла доброго человека, который теплом семейного уюта вычеркнул воспоминания о сиротстве. А Дуняша вернулась в родной колхоз, но, как и Катя не смогла работать учителем из-за одного трагического случая. Иногда она вспоминала о нём в разговоре с детьми, растирая руки, замлевшие после вечерней дойки. Её дочь, Галина Васильевна Кузнецова, довела начатое матерью дело до конца – стала учителем и искупительницей страшного греха – покушения на самоубийство её матери и пятерых подруг. 
     - За свою жизнь, я 6 человек спасла от смерти. Мы часто переплывали Иртыш, когда были подростками. Зайдём подальше вверх по течению, чтобы далеко не сносило и плывём. Однажды увидела, что впереди меня, то исчезнет под водой головёнка, то появится снова, а потом исчезла совсем. Изменив маршрут по течению, я быстро догнала девочку, схватила за волосы и начала кричать. Ко мне подплыли ребята постарше и вытащили её на берег.
     Другой раз купались в заводи. Течения там не ощущаешь, но место глубокое. На середине я надумала измерить глубину и зацепилась ногой за тряпку. Нырнула, смотрю, - мальчонка казашек. Вытащили мы его, грудью изгибом на колено положили, и давай воду выкачивать. Откачали, а тут и родители его пришли, унесли домой.
     Потом уже в институте училась. После занятий, мы на несколько минут опаздывали на электричку. Иногда отпрашивались и уходили раньше, но чаще ходили через Иртыш по льду. В тот день выпал снег. Идём по тропинке гуськом. Я посередине. Вдруг, впереди идущая девчонка провалилась в подмёрзший, припорошённый снегом прорубь. А морозы в Сибири нешуточные. Но ничего, обошлось. Вытащили на берег, да в первом попавшемся доме отогрели её.
     А то, работала уже. После обеда обычно с соседкой возвращались. Жду, жду – нет её. Хотела идти одна, но, как сердце подсказало беду. Начала стучаться – не открывает. Собрала людей. Выломали двери. А она вены перерезала, лежит без сознания, и кровь горкой застыла на полу. Вызвали «скорую» - спасли.
      А мужа, не только спасла, но ещё и вылечила. У него часто из носа кровь текла. Обычно вызывали медсестру. Сделает укол, кровотечение прекратится. А тут уехала она на совещание. Побежала за медсестрой в детсад. Что она ему уколола, не знаю. Только он, через несколько минут после её ухода, упал без сознания и не дышит. Размышлять некогда. Схватила ведро и окатила его со всего маха холодной водой. Открыл глаза, зашевелился. Только после этого не было ни одного кровотечения. Ничего нет в жизни случайного. Если оглянуться назад и сопоставить свою жизнь с жизнью родителей, обязательно обнаружишь связь. Своей жизнью мы строим будущее своих детей.
       А дело было так. Пока училище находилось в г. Ефремово, Дуняша с Катей и ещё четыре девушки из детского дома, которые жили в других комнатах,  после занятий находили себе работу у сердобольных людей. Те приглашали убирать урожай и девушки делали на зиму запасы овощей,которые хранили у одинокой бабы Мани.  До знаменитой «рекомендации» Сталина – сдавать крупнорогатый скот в колхозы, которая привела к новой волне уничтожения домашних животных, девушки выносили на огороды навоз из сараев, предлагали услуги домработницы, или делали ремонт в какой-нибудь обеспеченной семье. Они брались за любую работу, которую находила всё та же старушка.
      Но в 1950 г. училище перевели в г. Белевск. Связи оборвались. Подработать удавалось всё реже и у доведённых до отчаяния, истощённых девушек зародилась мысль о самоубийстве.
       Во вьюжную февральскую субботу, все шестеро, не заходя в общежитие, где после занятий все, у кого были продукты, что-то готовили, или просто пили чай, отправились в город, на поиски работы. У них вошло в привычку возвращаться в общежитие после ужина, чтобы не стеснять подруг, которые делили с ними скудный паёк, полученный из дома. В субботу вечером общежитие обычно пустовало. Те, у кого были приличная одежда и обувь, убегали на танцы. Кто-то уходил в кино, или просто гулял с местными ребятами, которые крутились вечерами под окнами девичьего общежития.
      Александра любила эти тихие часы. Можно было вынуть из укромного уголка молитвослов, погрузиться в слова утешения, вразумления и наслаждаться ими, слагая в сердце к тем, которые знала наизусть и могла читать без помех, пока все спали. Но в этот день она не смогла отбиться от Ираиды. Та нарядила её в своё платье и утащила на танцы, куда Изольда отправилась с парнями прямо из училища.
      Они подбросили угля в железную печь-контромарку (Печь, в форме большой бочки, высотой почти до потолка), и вышли. Комната была рассчитана на четыре кровати. Но девушки, захотели, чтобы Александра, вынужденная поселиться в общежитии, жила с ними, и втиснули пятую. Свободное пространство оставалось только для стола. На нём учили уроки, принимали пищу, писали письма.
    Вещи хранились или в сумках, под кроватью, или в каптёрке. Навесив замок, девушки отдали ключ коменданту и шагнули в колючий сумрак. Позёмка сразу завернула полы пальто, снег слепил глаза, но что для юности помеха. если впереди ждали чарующие звуки вальса, задушевного танго и задорного фокстрота? Втянув голову поглубже в воротник, они спешили в залитый светом зал, где у стен теснилась молодёжь.
      А с другой стороны, согнувшись и кутаясь в воротники, плелись к общежитию шесть девушек, измождённых бесплодными поисками работы. Сегодня им не повезло. Они несли в сумках по кирпичу, лист жести и охапку щепок, взятых в недостроенном доме, где они отдыхали, укрывшись от ветра.
     Там созрела и оформилась давняя кощунственная мысль. Вся компания молча ввалилась в комнату. Молча сгрудилась у горячей печки, возвращая окоченевшим телам, утраченную способность двигаться. Неподвижные, обречённые взоры выражали тупое упрямство – довести задуманное до конца. Слова могли спугнуть решение, принятое и согласованное на брусьях новостройки.
     Они двигались автоматически, без единого слова. Разделись. Повесили одежду у двери на гвозди. Положили посреди комнаты 4 кирпича, настелили на них жесть, достали из печки углей, насыпали их на середину жестянки. Сверху положили щепки. На печной трубе задвинули вьюшку. Сели на пол, прижавшись друг к другу, вокруг сооружённого жертвенника и, как тибетские ламы, погрузились в созерцание. Полнейшее равнодушие ко всему, что было за магическим раскалённым квадратом, источавшим обильные клубы дыма от сырого щепья, овладело ими.
     Дым резал глаза, выжимал слёзы, но они не вытирали их, просто плотно смежили веки. Мысли путались. Сознание угасало. Тяжелеющими телами они всё плотнее наваливались друг на друга. Первой потеряла сознание Катя. Дуняша машинально опустила безвольное тело на свои колени, оперлась на её плечо, колыхнула всю цепочку, приникшую к ней. А ядовитый дым плавал по тёмной комнате. Заползал во все щели. Высохшие щепки вспыхнули, осветили неподвижные фигуры. Разгораясь, осветили комнату…   
        Знать танцы, Александру обязывала профессия. Она прекрасно танцевала. Но это занятие, в отрыве от школьной программы, считала пустым времяпрепровождением.
Поэтому, покружившись, пару раз, в вальсе, пока Ираиде отыскался партнёр для фокстрота, незаметно ускользнула.
            Ветер стих. Снежные хлопья кружились медленно, навевали грустные раздумья. Двадцатилетняя девушка мысленно пыталась оправдать молчание Вани. На новый адрес училища от него не пришло ни одного письма. Почему? Не получил её последнее письмо? На учениях? Или?.. Развивать мысль в этом направлении было неприятно.
   Недалеко от общежития её догнали двое парней. Они направлялись туда, чтобы провести вечер в обществе разбитных Ираиды и Изольды. Александра промолчала, что девушки веселятся в другой компании. Странный, неровный свет, в окне её комнаты, привлёк внимание.
     Заинтересованные его происхождением, ребята пробрались через сугробы к зданию, прильнули к окну, остолбенев, потеряли дар речи и в ужасе смотрели на костёр в кольце неподвижных тел.
     Вопль Александры вернул мыслительную способность. Увязая в сугробах, они бросились к коменданту. Девушек, еле живых, доставили в больницу. Их удалось спасти. Но память так и не восстановилась. Они с трудом окончили последний курс, но работать в школе не смогли.
     Девушки уже вернулись из больницы, а Александра всё вскакивала ночами, разгоняя жуткую картину всепоглощающего пламени. Огонь разрастался, катил сплошной стеной, окружал её. Она металась, молила о помощи, но треск сухого камыша заглушал её крики. Люди были рядом. Их было много. Но никто не слышал её. Все жили своей жизнью: спорили, улыбались, куда-то спешили. А пламя рваными клочьями плясало по верхушкам камышей, взметалось выше деревьев, шипело, стонало, выло. Образ девушек , лежащих у чудовищного жертвенника, переплёлся с ночными кошмарами, породил в душе Александры панический страх перед огнём и явился главной причиной её преждевременной кончины.
       Отзвучали аккорды духового оркестра, сопровождавшие получение дипломов, за которыми выпускники подходили по домотканым дорожкам, принесённым из дому. Щеки их пылали ярче жарков, которыми украсили спортивный зал. Цветы, завитые в гирлянду, украшали стены, букеты громоздились на окнах и на столе президиума, горели в косах девушек, венчали многочисленные лозунги: «Учиться, учиться и ещё раз учиться», «Вперёд к победе коммунизма», «Мы не рабы, рабы не мы».
       Утомлённая и возбуждённая самодеятельным концертом и танцами молодёжь, загоняя в подворотни тишину, идёт, по улицам спящего города на речку, встречать рассвет. Они, словно апостолы, хотят быть вместе в тот момент, когда первые лучи, словно огненные небесные языки, падут на головы, скрепят братство единомышленников, освящая и вразумляя на избранном пути.    
      Песни, шутки, смех и споры кипели, бурлили до того момента, пока тёмные отроги далёких гор, в малиновых косынках, не возвестили о приближении торжественной минуты. Тогда, взявшись за руки, начали карабкаться по склону на вершину холма, чтобы первыми встретить раскалённое солнце, в лепестках лучей. Рассвет очаровал игрой красок. Сизая бахрома перистых облаков, то заливалась лиловым цветом, то сияла розовыми волнами, то вспыхивала багровыми разливами…
    Свершилось!.. Лучи брызнули на лица ребят хмельным малиновым восторгом!
- Здравствуй, солнце-е-е!!!
- Здравствуй, племя молодое, незнакомое-е-е!!!
      Волнение, распиравшее грудь, вылилось в гимн: «Союз нерушимый республик свободных…»
      Оборвались последние слова, и всем стало немного грустно. Что ждёт их за новой вехой жизни? Изольда, при распределении, уговорила Александру ехать в далёкий сибирский посёлок Домна. Там было рукой подать до брата, которого она не видела с 1944 года и очень скучала.
      Его призвали в армию на Дальний Восток. Там, завершая войну, остался сверхсрочником. Его оригинальные письма, написанные красивым мелким почерком, начинались с левого угла страницы, ровными ступеньками сбегали к правому углу листа, оставляя правый верхний и левый нижний углы страницы, для витиеватых орнаментов, Изольда всегда показывала Александре. У той сжималось сердечко от тоски по другим, простеньким, незатейливым письмам от Вани. Оно не хотело верить в неотвратимое.
       Июль 1951 года. Мерно постукивают на стыках рельсов вагонные колёса. Причастившись росою, белоствольные берёзки тихим шелестом листвы прославляют Творца и ласково качают на ветвях птичьи семейства, которые вместе с Россией встают на крыло.
       Задушевной молитвой и проповедями, исполненными любви, согревают священники немногочисленные храмы, которые позволил открыть Сталин, назидаемый Митрополитом Илией. Стахановское движение с минимальной зарплатой, безвозмездные субботники, бесплатный труд бесправных узников за колючей проволокой, как паутина, окутавшей всю страну. Туго перепоясанный нищетой народ, под бравурные марши, стяжают славу правительству, одурманенному погоней за первыми местами в мире по тяжёлой промышленности, поставкам зерна, шахматам.
       Позади полноводная величавая Волга, гордый и строптивый Енисей. Впереди – затерянный в сибирской глуши, посёлок Домна Читинской области, куда едет, с Зоей, учитель младших классов Александра Семёновна Пронкина. Она стоит у окна и бережно прижимает к сердцу молитвослов, который прячет даже от подруги. Грудь распирает от волнения, надежд, планов. Через месяц – встреча с первыми учениками.