Шестнадцатое

Заросшая травой грунтовка выводила из леса в колхозное поле, пущенное в этом году под «пар». Среди крупных колмыжек земли пробились сорняки толщиной в добрую хворостину и высотой в пояс, пройти по ним наискосок, сразу к повороту реки, что пряталась за брошенной деревней под странным числовым названием «Шестнадцатое», пацанам в сандалиях и с ореховыми удочками на голых плечах было сложно. Пришлось топать по дороге дальше: через запущенное старое кладбище и развалины церкви без куполов и колокольни, кирпич с которых жители соседних сёл растащили сразу на свои амбары и риги после недавней войны. Всего тридцать лет прошло, как из мужиков в «Шестнадцатое» никто не вернулся, а дряблая молодёжь расползлась чуть позже из родных мест с чистым родником и жаворонками: кто – на пыльную «целину», кто – по угольным шахтам, кто - по каменным городам с заводскими трубами и вечным дымом над головой вместо бело-кружевных облаков.

Вот как здесь и сейчас.

«Даже голова кружится, когда в небо смотришь…» - думалось Паше…
   
В деревне никто не жил. Четыре десятка домов, брошенных, развалившихся и растасканных до фундаментов, догнивали на пологом склоне реки, укрытые заботливым августом в зелень всепобеждающего гибкого ивняка и настырного орешника. Сквозь них пробивались кое-где столбики осин, все в куделях хмеля, с сорочьими гнездами на вершинках, а в одичавших садах деревни между яблонь и груш давно росли грибы и ягоды.

Из созданного и оставленного человеческими руками тут сохранился лишь островок кладбища, где можно было обнаружить то покосившуюся пирамидку памятника над чьей-то могилкой с проржавевшей надписью на боку, то обломок деревянного креста под чертополохом, а последние оградки по зиме предприимчивые потомки вывезли на санях на новый погост, поближе к соседней деревне. (А и правда – свежему покойнику стальные оградки были нужнее. Покрасил их суриком, они и ещё сто лет простоят до следующей могилки. Металл-то довоенный ещё, с Донбасса…)

Зимой сюда можно было добраться или по замёрзшей реке, или по лесной дороге – на тракторе с тележкой, да и то в хорошую погоду. Летом размытая по осени и весне до полуметровых ям дорожная колея была доступна только для пешего хода каким-нибудь бездельникам, мальчишкам, внукам сбежавших в город родителей, приезжающим к своим старикам редко и таскающим сюда за собой своих городских отпрысков обычно на каникулы или по печальной необходимости – похоронить очередного предка на родной земле.

Вот и Паша с Лебед`ином, Колькой Лебедевым, забредали сюда, за восемь километров от родного Покровского, не часто. Для чего? Да просто срезать свежие удилища из орешника, набрать в карманы молодого ореха, дичков с яблонь, попробовать дармовой смородины и малины, а заодно половить непуганых голавлей с язями в местах, куда не всякий со снастями доходит.

У берега на взгорке здесь бил из земли чистый родник. Рядом можно было развести костёр, поджарить хлеб на палочке, испечь пару картофелин и покурить краденный у деда Лебедина «Дымок» или «Беломор», который Паша таскал из кармана у своего предка.

Тут никто не увидит, не услышит.

Можно спокойно купаться в омуте за старой водяной мельницей, валяться голым на траве, ругаться как взрослые матом, громко смеяться на всю округу, мочиться в реку не выпуская удочку из рук, ну и ещё многое можно, неподалёку, не прячась в кусты, друг перед другом, кто быстрее…

Когда тебе четырнадцать, такое кажется верхом свободы. Ну, и конечно, тайной. Той, о которой знают только двое: ты и твой лучший друг. А больше – никто и никогда!

Надо только покрупней рыбы домой принести. Тогда уж и говорить будет не о чем. Деды-то с пивом сушёную рыбку ох, как любят…

Но в этот раз всё пошло не по плану. Когда друзья, не доходя до самой деревни, приблизились к погосту, солнце уже начало всходить из-за леса и Лебедин заметил на кладбище высокого человека в чёрном одеянии, который, стоя на коленях, клал перед могильным холмиком земные поклоны. Присев и указав Паше сквозь ветки на молящуюся фигуру, Колька пригнул Пашину голову пониже к кустам бузины и прошептал:

- Во, блин. На монаха похож! Откуда он здесь?

- А чего мы прячемся? – огрызнулся негромко Паша, отпихнув его руку. – Ну, молится, и пусть себе молится. Пошли уже, пить охота… И кузнечиков надо ещё наловить… Рассвело совсем…

- Погоди ты! Он что тут, ночевал что ли? На дороге мокро, а ни следа не было.

- Какая разница?.. Ну, хочешь, я у него спрошу? – и, не задумываясь, встал во весь рост из-за кустов и крикнул молящемуся: - Дяденька! Здрасьте вам, пожалуйста! С добрым утром и хорошим днём!

Человек в чёрном не подал виду, что слышит, и продолжал класть поклоны, приговаривая про себя что-то шёпотом.

Тогда осмелел и встал во весь рост и Лебедин.

- Здравствуйте, гражданин! Вы, чаем, не заблудились? – крикнул он.

С такого расстояния пацанам удобно было хулиганить. Если что, они от мужика в длинном балахоне запросто убежали бы.

Сделав ещё несколько поклонов, незнакомец встал, явно услышав их, оглянулся и пригласил друзей жестом к себе, вроде бы по-доброму мотнув в воздухе широким рукавом рясы, но не трогаясь с места.

Потом он замер и, казалось, начал присматриваться к ним повнимательней.
Друзья тоже чего-то выжидали, не двигаясь с места, немного растерявшись от такого неожиданного приглашения.

Прошло с полминуты в молчании и взаимных переглядах.

Наконец, монах отвернулся первым. Видно, бездействие пацанов ему надоело. Он вновь опустился на колени и как ни в чём не бывало продолжил молиться.

- Пойдём! – сказал Паша, дёрнув Лебедина за штаны. – Хватит, поздоровались…

- Ну, пойдём-пойдём… - с каким-то подозрительным подзуживанием откликнулся Колька. – Лишь бы за нами не попёрся! Может, он сумасшедший или уголовник какой-нибудь беглый с Мордовских колоний… В прошлом году двое таких тут в лесу девку съели из Выселок. Слыхал?

- Ссышь? – усмехнулся Пашка. – Так брешут всё. А потом у тебя же нож есть. Или забыл?

- Ничего не забыл…

Лебедин насупился и пошёл неспеша вперёд, глядя только под ноги, наверно, представляя, как бы он с этим мужиком расправился, если бы тот захотел его съесть, и всё поигрывал перочинным ножичком в кармане. Паша двинулся следом, оглянувшись пару раз, но человека в чёрном за густыми кустами было уже не рассмотреть.

Дойдя до родника на склоне, друзья свернули себе черпачки из листьев мать-и-мачехи – конусом, блестящей стороной внутрь – и, улёгшись на животы, напились ледяной воды из глубокой канавки с булькающим на дне источником, стараясь не подхватить в воронку из листьев кружащиеся вокруг него крупинки песка. У пацанов заломило зубы, а на просохших языках, как на наждачной бумаге, появилась жёсткая корка, которая карябала нёбо во рту и некоторые буквы из взрослых ругательств совсем не выговаривались.  Это пацанов рассмешило. Они с удовольствием, не больно, поколошматили друг друга по мокрым от росы животам, чтобы чуть-чуть согреться. Но солнце уже поднялось из-за леса. От реки стала отрываться молочная пенка тумана. Трава подсыхала на глазах. Застрекотали первые проснувшиеся кузнечики. И, принявшись их искать по звуку и ловить на наживку (отщипывая длинные ножки и сажая насекомых в пустые спичечные коробки), Лебедин с Пашей скоро забыли о незнакомце.

Разросшиеся вдоль берега реки вётлы окунали нижние ветви вертикально в воду. У омута за остовом старой мельницы негромко, по-домашнему, журчала вода, переваливаясь через размытую плотину водопадом высотой в ладонь, и закручивалась на поверхности в спиральные водовороты, которые разбегались на всю ширину реки, разливающуюся здесь на всю пойму, размером в футбольное поле.

Течением водовороты сталкивало друг с другом, лениво возвращало назад, бросало в стороны, к берегам, уносило к середине, и только в одном месте можно было пробраться между деревьев к воде, чтобы легко забросить удочки в эти кружащиеся на поверхности спирали.

Тут, в береговой излучине, движение было более размеренным, берег не сильно подмыт течением, из воды кое-где показывались в затишье кувшинки и длинные кудели покачивающихся водорослей, а по самому урезу воды тянулась выгнутая серпом песчаная полоска в метр шириной.

Место это Лебедин с Пашей обнаружили ещё в прошлом году. Расчистили берег от веток и осоки, чтобы леска за мусор не цеплялась и босиком везде ходить можно было. Натаскали от церкви кирпичей для кострища. Соорудили под вётлами тайный шалаш от случайного дождя, где была припрятана соль и молодая картошка. Но каждый раз, когда они приходили сюда, всегда убеждались в том, что, судя по следам на песке, покрытом крестиками птичьих лапок, никто из людей, кроме них, заветное место покуда не посещал.

Обманчивое пятно дикого пляжа, скрытое от глаз с трёх сторон деревьями, тянулось всего-то метров на сорок вдоль берега.  Но друзья знали, что, спустись с песка в воду на пару шагов, сразу окажешься по макушку в воде, а чуть дальше – и вовсе дна не достанешь. И вода там, под ногами, жутко холодная: вероятно, тоже родниковая, жгуче-ледяная. А сверху – как парное молоко и удивительно чистая, будто промытая на плотине и прокрученная как на стиральной маминой машинке. Ну, тех, что у них в городе в ванных стоят с блестящим активатором.

«А тут отстиранная вода крутится в тихом омуте с колючими чертями на дне, короче… Это окуни, - думалось выдумщику Паше. – А сверху плавают живые стальные рыбы, начищенные до никелированного блеска, будто бампер у новой «Волги» … Это голавли.»
 
Рыба кормилась по краям косы в прогретой тени вётел, иногда выскакивая к водоворотам на средине реки и сверкая серебристыми спинами и красным опереньем плавников. Голавли брали на кузнечика, на овода или навозную муху.

Ниже их, в глубине, в илистом омуте, лежали жирные язи, они клевали на красных извивающихся червей, а лучше – на белую, с мизинец, огромную и неповоротливую, личинку майского жука или крупную зелёную гусеницу, или даже на огромную блестящую стрекозу, если хватит грузила, чтобы её утопить ко дну.

 Но язей этих надо было с утра ещё поискать, походить молча на цыпочках вдоль берега и в воду не заходить, когда забрасываешь, поплавком и грузилом с наживкой о поверхность не шлёпать – всё слышат, заразы. Большие язи, как и лини, пугливые очень, их с лодки в отвес непуганых надо доставать. Это дедушка Лебедину говорил. А где тут возьмёшь эту лодку?..

Но только солнце поднималось выше вётел и начинало блестеть по омуту в мелкой ряби так, что хоть глаза закрывай, - ни тех, ни других на удочку было вообще не поймать: ненасытная плотва и уклейка сшибала наживку с полводы, поплавок не успевал встать, как на крючке уже болталась какая-нибудь «селявка».

Правда и уклейка шла в дело – на куски от неё с большой глубины к вечеру клевал окунь. Надо было только подёргивать иногда удочку, чтобы его раздразнить. А если Паша с Лебедином оставались на ночь в шалаше (когда бабушки разрешали), то в остывающие угли костра клали этих окуней на ольховые ветки, прикрывали их такими же зелёными листьями и к утру – пожалуйста! – вынимали их копчёными и тёпленькими на завтрак. Очищали полосатых как печёное яйцо от шелухи: шкуру - в сторону, белое мясо - в рот, и - только косточки сплёвывай подальше в крапиву, чтобы голую ногу не уколоть…

Но в этот день, когда друзья уже спустились за вётлы, на их месте кормой в песок была вытащена на берег чужая деревянная лодка. Та самая, потасканная, некрашеная, из тех, что держат в деревнях у пересохших рек немногие деревенские только для того, чтобы пару раз в половодье перевезти по надобности себе или соседу на противоположный берег какой-нибудь груз, потому как брод затоплен, и выпить потом на двоих проставленную за услугу бутылку самогонки. Вёсел для таких лодок не держат, речки в окрестностях мелкие, по глубине для передвижения по ним хватает и шеста – обыкновенного осинового кола длиной метра эдак в три.

Кол, кстати, вместе с куском ржавой бороны, привязанной на верёвку в качестве якоря, лежал внутри утлой посудины, из которой хозяин не удосужился слить даже остатки мутной воды. На дне боком плавала пустая банка из-под краски, предназначенная, видно, для вычерпывания. На корме, на поперечной доске для сиденья, сохла мокрая серая фуфайка без пуговиц.

- Вот он откуда взялся. Из Гридино, что ли, приплыл… - вымолвил вслух Лебедин и спросил у Паши: - Вернётся, значит?

- И не сомневайся!.. Накрылась наша рыбалка… - глубоко вздохнул Паша.

Они обошли вокруг лодки несколько раз, покачали её за борта. Пустая банка внутри неё прогремела насмешливо: мол, слабо вам, пацаны такую тяжесть с песка в речку сдвинуть! И друзья потужились было, потолкали судёнышко туда-сюда, обречённо вздохнули над своей немощью и оставили лодку в покое.

- Здоровый мужик! – покачал головой Лебедин и пощупал в кармане сложенный ножик.

- Не хилый товарищ, - согласился Паша, утирая выступивший на лбу пот. – Ну и чёрт с ним! Язей он точно всех распугал. Давай, что ли на голавлей покидаем? Чего кузнечикам зря пропадать? Ага?

Друзья разошлись в разные стороны от песчаного берега ближе к нависшим деревьям и начали подбрасывать под ветки снасти с длинными поплавками из гусиного пера, от которого у каждого тянулся метровый поводок без грузила с кузнечиком на крючке.

Удача тут зависела только от точности заброса – как бы леска в ветках и траве не запуталась – и от ветра, который эту точность менял по своему усмотрению.
 Но ветра не было.

Первые, помельче, голавлики бросались на движимую водоворотами наживку скоро и торопливо. Таскать их не стоило труда. Но где-то там, в кустах стоял настоящий голавль, который с интересом смотрел на суету малышни и ждал своей минуты: майских жуков, припасённых пацанами ещё с июля и сидящих в отдельной жестяной коробочке из-под монпасье, которая хранилась у бабушки Паши в погребе за махотками с молоком.

(Мёртвые жуки были тяжелы и при втором уже забросе, намокая, тонули в воде, поэтому в коробке для них лежали крошечные куски от деревянных винных пробок, насаживаемые вместе с жуками на крючок для плавучести. Жуков оставалось с десяток, их друзья берегли, чтобы действовать наверняка, и как только на кузнечика начинала клевать «молодёжь» покрупнее, тут-то и заряжалась «майская бомба», на которую у рыбы помельче рот не открывался, а вот для взрослого «голавлиного дедушки» наживка оказывалась в самый раз. Друзья называли пойманных крупняков по фамилии: «Господа Головлёвы».)

Увлёкшись клёвом, они не сразу заметили, что с высоты склона за ними наблюдал сидящий на траве у самого родника знакомый монах, не торопящийся, похоже, спускаться к своей посудине. Завидев его краем глаза, рыбачки переглянулись и продолжили своё дело: ни бросаться в стороны, ни в воду у них желания не возникало. Выглядел бородатый довольно безобидно, даже миролюбиво. Молчал, улыбался.

Рыбачки вытащили уже на берег каждый по приличному, за килограмм, голавлю, как у Кольки одна рыбина оборвала леску с крючком, плюхнувшись на песок, и на Пашкиных глазах упрыгала двумя кульбитами в воду. Из-за этого друзья в очередной раз разругались, потому что запасной крючок оставался один на двоих, а, пока Колька цеплял себе последний крючок, Паша успел подсечь ещё одного серебристого красавца, и друзья, вмиг помирившись, вместе выволокли его на берег, ухватив за жабры ещё в воде, на мели.

Лебедин поднял рыбу высоко, чтобы показать её единственному зрителю в чёрном балахоне:

- Видал, дядька? Вона какой крокодил!

Монах тоже поднял руку и показал им большой палец в знак одобрения.
Цеплять рыбу на кукан с другими трофеями и опускать её в воду друзья побоялись: и сам уйдёт и других за собой утащит. Кинули его в лодку, там было ещё достаточно неслитой воды.

Но и жуки через час кончились. А без жуков, какие уж там голавли?

 Солнце поднялось и притянуло к поверхности уклейку с плотвой. Подёргав мелочь до последнего кузнечика, оставшегося в спичечном коробке, проголодавшиеся друзья, уже раздетые до трусов, искупались, сложили костёр, помыли картошку, почистили рыбу, насадив её на ивовые рогатинки, чтобы удобнее было поворачивать над углями, и, поглядывая на склон и монаха у родника, тихо переговаривались друг с другом.

- Ты фляжку пойдёшь наливать? – спрашивал у Паши Лебедин.

- А чего это я-то? Сам иди! Ты ж перед ним уловом хвалился…

- Ну и пойду! Подумаешь… И ещё пожрать приглашу! Он наверняка голодный.

- Точно, - согласился Паша. – Давай! И… знаешь, чего?.. у него бы на вечер лодку попросить. На язя. Мы б её над ямой поставили и таких потягали… Ух-х… Надо только червей накопать на кладбище.

- А что? Может, и даст своё корыто… Я гляжу, он никуда не торопится. Всё на воду глядит. Не шевельнётся даже. Как заговорённый…

- Иди-иди!.. Зови его… Он человек божий. Как бабуля говорит, от таких худа не ждут.

- А то! – согласился Лебедин и поковылял с фляжкой на бугор, к роднику.
Вернулись они вдвоём.

- Вот, - показал на улыбающегося детину с бородой Лебедин и зачем-то пожал плечами. – Инок он. Иннокентий. Рясофор. Говорит плохо, не поймёшь, чего хочет.

Когда уселись вокруг костра, Паша дал великану Кеше рогульку с рыбкой и показал, как вертеть её над углями, чтобы палочка не сгорела. Тот послушно принялся за дело.

Съели по одной плотвичке, второй, третьей, насадили ещё, пока картошка пеклась. И кое-как разговорили Иннокентия.

Слова из него выходили как бы через силу. То ли он долго подбирал их из многих других слов, чтобы выговорить вслух, то ли вспоминал забытое. Со стороны это выглядело довольно жалко. И совсем не смешно, не то, что в школе на уроке английского, когда двоечники пытались что-то переводить вслух на русский.

 Друзьям он показался больным на голову. «Тормознутым», как они таких называли. В Покровском была пара дурачков: Ванька да Женька. Безобидные увальни, боявшиеся только друг друга и жившие поэтому на противоположных концах деревни. Но Кеша был начитанный дурачок, идейный, да ещё себе на уме.

Зимой, по его рассказу, он жил в Свято-Троицком монастыре в Рязани, читал книги на разных древних языках, а весной отправлялся в паломничество по воде Трубежом, Окой, Волгой, через Волго-Донской канал и Дон – в Азовское и Черное море, а оттуда – через Стамбул – в море Средиземное, Яффу и пешком – в Иерусалим. Было у него на это благословение от церковного начальства, иностранный паспорт и книжка паломника Императорского Православного Палестинского Общества, ещё дореволюционная, дорогущая, которую подарил внуку покойный дед, купивший её для себя, но Великая Октябрьская Социалистическая Революция, будь она не ладна, помешала ему осуществить мечту попасть в Землю Обетованную.

А на могилу деда, сюда, в «Шестнадцатое», он приезжает каждый год и молится за его упокой, чтобы потом продолжить свой путь в Израиль.

- Ну, и как там? У евреев? – спрашивал Лебедин, подмигивая Паше одним глазом и сплёвывая рыбьи кости в ладонь.

- Так я ни разу ещё туда не доплыл, - честно и просто отвечал Иннокентий.

- А что так? Не пущают в заграницу? – серьёзно спрашивал Паша.

- Отчего же меня не пустить? Выпускают, конечно. Времени только не хватает. Лета то есть. Замерзает вода. Нельзя по ней плавать. А на море зимой шторма образуются.

- Так ты, Кеш, сушей попробовал бы дойти. А лучше – самолётом!

- Нет в моей книжке такого отрывного талона – «на Аэрофлот». На пароход от Одессы до Яффы есть, а на самолёт нет. Не было тогда самолётов. В том-то и дело.

- Так ты купи билет и лети!

- Нет у монастыря таких денег на меня. Не намолил пока. А дед своих денег пока не разрешает брать.

- Это покойник-то? – удивился Лебедин. – И где ж они у него припрятаны?

- Знамо дело, где. В гробу зарыты. Так в книжке паломнической он мне всё и прописал: «на погосте колхоза имени Шестнадцатого Партсъезда, под памятником Иннокентию Власову, как крест сгниёт, возьмёшь себе шестнадцать золотых полуимпериалов». По количеству, значит, Съездов Партии… А крест-то дубовый.
 
- Не гниёт? – посочувствовал иноку Паша.

- Нет. Лежит себе. Уж травой зарос. Я тридцать лет на дедовой могилке молюсь, а крест еще столько же годов целёхонек в земле пролежит. Не время ещё, получается, наследство моё откапывать… Так что в Иерусалим – только водой, за воду-то дедом уже уплочено…

После этих слов Иннокентий неожиданно встал, будто что-то вспомнил или испугался сказанному, быстро поклонился пацанам в ноги, на ходу поблагодарил за угощение и направился к лодке.

- Рыбу-то свою возьмёте, или мне с ней дальше плыть? – строго спросил он, заглянув внутрь.

Ошалевшие от такого резкого поворота в поведении инока и его глупых россказней друзья не сразу откликнулись. Сдерживая смех, они вытащили полумёртвого голавля из лодки и помогли Иннокентию опрокинуть её, чтобы слить воду. Наступив в мутную жижицу на песке, могучий инок один возвратил свою посудину в прежнее положение, направил к реке, поставил на воду, оттолкнулся шестом от берега и, устремив нос худого корыта на течение, даже не оглянулся в их сторону, молча исчезнув за вётлами.

- Вот дурак так дурак! И куда поплыл? А? – проговорил Лебедин.

- В эту… как её… в Яффу! Не утонет, поди! Дурачкам тут все речки по колено… - согласился с ним Паша.

И друзья рассмеялись.

***

Тем не менее с тех пор в свои рыбачьи походы к «Шестнадцатому» Паша с Лебедином всегда брали небольшую лопату. Ну, чтобы на месте червей живых красных накопать. А если попадётся большая личинка майского жука, которую ещё поискать надо, то язь на неё клюнет наверняка. Большой язь, килограмма на полтора, красивый, золотистый, с ярко-алыми плавниками. Но очень пугливый, очень. Его просто так не возьмёшь. Надо тихо себя вести. Так, как Паша с Лебедином. Другим пацанам на «Шестнадцатом» делать нечего.