одинцово?

Запотели грязные, старые окна в красно-серой пустой электричке.
Механический хриплый голос сверху осипшим герольдом трубит: "Одинцово".
Долго ещё. Достаю из потрёпанной сумки видавшую виды тетрадь по привычке.
Надо что-нибудь выучить. Вместо доступов к раненым нервам на семнадцатом поле по Бродману — слепки картин Васнецова.

Разгоняемся. Мимо пылкими костерками сверкают, искрятся, желтеют акации.
Небо низкое. Тучи вот-вот упадут на моторные тракты железной дороги.
Надо бы вновь повторить гистологию менингиом, показания к трепанации.
А я, с тетрадкой в руке замерев, гляжу, как текут вдоль окна, разгораясь, акации-недотроги.

Я не против абсурда. Снег в апреле, дожди в январе; смех от боли и слёзы от радости.
Сад земных наслаждений и праздник во время чумы под закатом свинцовым.
Всё в этом мире как-то не так. Привалившись к обшарпанной стенке вагона, глаза закрываю и чувствую шероховатости
Ритма движения рваного. Тоже абсурд в своём роде. Остановка; светится сонными буквами вывеска — "Одинцово".

Темнеет. Фонари подсветили фасады рассыпанным параллельно железной дороге домишкам.
В свете унылого вечера время застыло, устало стремиться за проводами.
Сидишь так, с тетрадкой, и думаешь — кажется, слишком
Одинок и огромен этот абсурдный и неуклюжий мир, расчерченный поездами.