Эрот взбешён

Эрот взбешён. Парнасские журналы
Наполнил лепет дюжины писак:
Мол, «мальчик» он! И стрелы для забавы,
И взор его — сиреневый пустяк.
«Всё „путто“! „Крошка“!» — тот вскричал в обиде,
Срывая с плеч лавровый свой венец —
«Я Хаос зрел в его исконном виде,
Я мира Альфа, а не сорванец!


Я ж Протогон! Могучий и нетленный!
Зачем же мне, правителю сердец,
Дана припухлость щёк, как дар смиренный,
И локонов елейный золотец?
Я старше Зевса, Кроноса старей!
И небо сопрягал со звёздной бездной!
Так почему ж средь смертных и царей
Мой славный лик — лишь фантик бесполезный?!


Довольно нег! Пускай узрит земля,
Что под пушком сокрыты гнев и пламя!»
Бог лук согнул, натужно веселя
Свой грозный дух безумными мечтами.
Он замер на скале. Струна из жил
Натянута до стона, до предела.
Всю мощь в один удар Эрот вложил,
Чтоб мирозданье разом побледнело.


Он метил в сердце пасмурной горы,
Чтоб пробудить в граните ток любовный,
Но Мойра, гадина, в порыве куража
Подбила мушку лапою греховной.
Щелчок! Рывок! Снаряд ушёл во тьму,
Презрев расчёт и волю демиурга,
И прилетел, на горесть божеству,
К закраинам крестьянского подворья.


Вонзилась сталь… О жребия каприз!
В ольховый бок осклизлого корыта,
Другой конец (насмешлив и тяжёл)
Задел метлу, что в мусоре забыта.
Случился сдвиг: трухлявая ольха,
Стеная, потянулась к хворостинам,
И в жажде первородного греха
Сплелась в объятьях с братом по овину.


Метла в пыли заводит каватину,
Взметнув труху и ветошь на позор…
Бог созерцал нелепую картину,
Сквозь пальцы глядя на хозяйский двор.
Амур впервые в творческом конфузе,
Когда свой жар о гниль он расточил,
В саду земном, в нелепейшем союзе
Бессилье древней силы ощутил.


Гремел Олимп. Ох, как был Зевс суров:
«Коль мажет кроха, это лишь помеха.
Но коль строитель звёздных берегов
Плодит курьёзы… небу не до смеха!
Ты мнил себя началом всех начал,
Держал в узде туманности и бездны,
А здесь? Щепу с трухою обвенчал!
Истратив пыл на подвиг бесполезный».


Замолкнул Гром. А махонький стрелок,
Спустившись вмиг к подножию Парнаса,
Свой лук упрятал в скромный сундучок.
До лучшего, до истинного часа.




Экскурс:

В античном мире не существовало единого образа бога любви. То, что римляне назовут Купидоном, а позднейшие века — «амурчиком» с бантиком, изначально было силой куда более древней и грозной. У греков он носил имя Эрот, и его природа раздваивалась в зависимости от традиции.

В архаических космогониях, особенно в орфических гимнах, Эрот выступает как Протогон, то есть «перворождённый». Он старше Кроноса и Зевса, он появляется из мирового яйца на заре творения, соединяя небо и землю, тьму и свет. Это демиург, скрепляющий мироздание воедино. Его стрелы — сам закон притяжения: под их действием слипаются атомы, звёзды и души. В классическую эпоху образ Эрота постепенно «молодеет» и становится сыном Афродиты, своенравным мальчишкой с луком, чьи проказы смешат олимпийцев и мучают смертных. Именно эту, смягчённую версию застаёт большинство античных авторов.

Но хтонический Эрот не умирает. Он тлеет под пушком щёк и время от времени напоминает о себе. О присутствии этой древней силы говорит, в частности, история с Аполлоном, на которую намекает лавровый венец, сорванный героем стихотворения со своих плеч.

Однажды Аполлон, гордый победитель чудовищного Пифона, насмехался над стрельбой Эрота, заявив, что не пристало богу любви браться за оружие, достойное лишь самого лучезарного из богов. Оскорблённый Эрот ответил немедленно. Он пустил в Аполлона золотую стрелу, зажигающую любовь, а в нимфу Дафну — свинцовую, убивающую всякое влечение. Аполлон воспылал страстью к дочери речного бога Пенея, Дафна же обратилась в бегство и на грани гибели взмолилась отцу, превратившему её в лавр. С тех пор лавр стал священным деревом Аполлона… и вечным напоминанием о том, что даже бог искусств и пророчеств бессилен перед капризом Эрота.

За этим противостоянием стоит борьба двух начал: упорядоченного, гармоничного (аполлонического) и хаотического, влекущего (эротического). В орфической традиции Эрота называют «ключом ума» и «связующей петлёй». При этом он часто соединяет несоединимое, даже если результат выглядит нелепо или трагично.

В римскую эпоху образ Эрота окончательно сжимается до пухлого крылатого младенца (Амура или Купидона). Поэты эпохи Августа, особенно Овидий, довели эту игрушечную версию до совершенства, сделав бога любви удобным персонажем лёгких элегий. Однако в то же время в некоторых архаических культах богов почитали в виде необработанных камней — без лиц и без крыльев. Просто «сила». И любой, кто сводил эту силу к баловству, рисковал однажды получить не ту стрелу.