Потяжелела Эвридика

Умолкнул смех в подлунном мире,
Когда гадюка в мураве
Оставила свой след на лире
И хладный яд в живой крови.

Орфей, чей дар был выжжен горем,
Не пел уж — исступлённо выл,
И над немым солёным морем
Свой плач, как саван, расстелил.

Он не искал гармоний чистых,
Мелодий стройных не плёл нить,
Лишь в хрипах, рваных и звериных,
Пытался небо обвинить.

Разлад души, аккорд неверный —
Таков был пропуск в мир теней,
Где, притаившись, склеп безмерный,
Внимал безумию людей.

Он шёл сквозь кручи асфодели,
Минуя Церберов оскал,
И духи бледные летели
На зов, что мастер исторгал.

Певец терзал металл кифары,
Срывая голос в детский всхлип,
Тюрьмы базальтовые нары
Под этой пыткой дали скрип.

Стикс задрожал от диких трелей,
Веслом Харон задел гранит!
Таких премерзких параллелей
Не знал изысканный Аид.

Певец фальшивил столь натужно,
Вспоров крикливо тишину,
Что стала бездна безоружна.
Ей тошно в собственном плену.

Забыли грешники про муки,
Минос перо из рук ронял.
Орфей ласкал такие звуки,
Каких сам Хаос не рождал!

Сизиф застыл, хитрец в сомненьях,
Что камень — злейшая из кар:
Он казнь иную заподозрил,
В хрипеньях чуя свой кошмар.

В чертог, где костенеют лавры,
Где в Лете плавится звезда,
Вошёл поэт. Замолкли тавры,
Сгустилась серая среда.

Он пел — и рушились устои,
Так рвал изнанку небытья,
Пока всё сонмище былое
Не взвыло: «Милость! Где ж судья?!»

Слеза в глазницах у Эриний
Застыла каплей слюдяной,
И замер гул полночных бдений
Пред этой скорбной глубиной.

Владыка тлена, горб склоняя,
Не вынёс «сладостных» октав.
— От хриплых стонов сатанея,
Прикрыл елеем злобный нрав.

«Ступай, юнец, — изрёк властитель, —
Бери свою, веди на свет.
Но помни: в мире многоликом
Назад смотреть запрета нет,
А здесь… молчи! И будь покорен,
Пока не ступишь на траву.
Твой путь сомненья не достоин,
Коль хочешь счастья наяву».

Орфей пошёл. Струна вскипела
В его израненной груди!
Но семя горькое успело
В подвох незримый прорасти.

Он в шаг вложил всю ярость воли,
Глотая пепла трупный слой,
Пока в предсердьях вместо боли
Стучал испуг, как гвоздь живой.

Пьянел от милости Аида,
Впервые окрылён за век!
Но горе — хитрая обида —
Уже был сломан человек.

Так выжжен дух, столь сердце бито,
Что в каждом «да» — капкан тугой.
Он ждал не жизни, а убытка
За этой призрачной чертой.

Подвох мерещился повсюду:
В изгибе троп, в молчаньи скал.
Он не вверялся больше чуду,
Покуда ложь везде искал.

Вот с каждым шагом к поднебесью
Растёт за шеей странный звук…
Не шелест платья тонкой взвесью,
А чей-то грузный мерный стук.

Аид — хитрец, судейский пристав!
Мастак подсунуть неликвид.
Вдруг там не профиль золотистый,
А безобразный сибарит?..

Ведь за спиною хрип одышки,
Не трепет девственных сандал.
И грохот! Будто в кошки-мышки
Сам Тартар с ним сейчас играл.

Вдруг вместо тонкого созданья,
Чей голос — флейты перебор,
Влачит громоздкое дыханье
Какой-то мёртвый мародёр?!

Вдруг Эвридики образ светлый
В когтях стигийских измельчал,
И вместо нимфы предрассветной —
Чудовищ алчущий оскал?

Орфей завыл о бедной милой,
О нецелованных устах;
Земля забрезжила могилой,
В коленях подослаб сустав.

Нелепый шаг за самой кожей,
Железный гул, бесовский гул…
Орфей не выдержал: «О Боже!» —
И, вздрогнув, лик свой обернул.

Там не было хромых титанов.
Ни жадных слуг, ни старых дев.
В кольце изнеженных туманов
Стояла та, чей лик пригрев,
Он звал единственной и вечной.

Она тянула кисти рук...
Но рок — судья чистосердечный —
Прервал навязчивый испуг.

Она растаяла, как иней,
Как сон, не ставший бытиём.
Лишь сизый дым в дурной пустыне
Шепнул: «Ты был заворожён».

Аид глумился шуткой чёрной,
Свой план презренный завершив:
Певец ушёл межой бесплодной,
В себе живое умертвив.

И над землёй, в зените мая,
Звучит уже привычный хрип —
Певец бредёт, бредёт вздыхая:
«К богам коварный лик прилип».

Теперь кифары звук нестройный
Ему — единственный причал.
Владыка мёртвых, горе!.. Горе!
Свою победу обвенчал:

Орфей поёт, но в тех куплетах
Нет ни любви, ни прежних сил —
Лишь память тени недопетой.
Среди бессмысленных светил.





Экскурс:

Орфей, если верить древним преданиям, был сыном фракийского царя Эагра и музы Каллиопы — старшей из девяти сестёр, той, что ведает эпической поэзией. Впрочем, находились и такие, кто называл его отцом самого Аполлона, а золотую лиру приписывал в дар от лучезарного бога. Так или иначе, музыкальное дарование Орфея не знало равных: когда он ударял по струнам и запевал, реки останавливали бег, ветер затихал, деревья склоняли вершины, а дикие звери выходили из чащи и ложились у его ног. Позже он принял участие в походе аргонавтов, где своей игрой перекрывал крики Сирен и унимал ссоры между героями — ибо слово его, помноженное на звук, действовало сильнее любого оружия.

Женился же Орфей на Эвридике, то ли нимфе, то ли простой смертной, чья красота, по слухам, затмевала самих дриад. Свадебное торжество шло своим чередом, как вдруг Эвридика, спасаясь от навязчивых преследований Аристея (сына Аполлона и Кирены), ступила в траву, где таилась змея. Укус пришёлся в пятку — классическая, почти ахиллесова смерть. Нимфа угасла на руках мужа, и мир для певца померк.

Орфей не вынес утраты. И не смирился. В отличие от многих героев, которые пытались проникнуть в Аид силой — вспомним Геракла, Тесея или хитроумного Одиссея, — он пошёл другим путём, путём искусства. Взяв лиру, он спустился в Тенарскую пещеру на юге Пелопоннеса, которую считали входом в преисподнюю. Там его встретили тени, страхи и хаос, но он не обнажил меча. Он запел.

Эффект, по свидетельству Овидия и Вергилия, оказался ошеломляющим. Тени усопших впервые заплакали. Сизиф, вечно вкатывающий камень, остановился и сел на свою глыбу. Тантал забыл о жажде. Колесо Иксиона замерло. Даже Цербер, трёхглавый пёс, который лает на всех входящих, прижал уши и лизнул руку певца. Эринии, богини мести, впервые за всю историю пролили слёзы. Сам Аид (или Плутон в римской традиции) и его супруга Персефона не устояли. Правители, очарованные музыкой, согласились отпустить Эвридику в мир живых. Но! С одним условием.

Орфей должен был идти впереди, не оглядываясь, а Эвридика следом за ним, в тишине. Только когда он ступит на свет живого мира, она снова станет зримой и осязаемой. У Вергилия он оборачивается уже в преддверии света, охваченный безумной страстью, у Овидия же — почти у самого выхода, когда остаётся всего лишь шаг. В любом случае, результат один: тень Эвридики, уже почти живая, ускользает обратно в бездну, простирая к юноше руки и шепча последнее «прощай».

Орфей пытался вернуться в Аид снова, но теперь стражи подземного царства были глухи к его мольбам. После же он бродил по Фракии, избегая женщин — то ли дав обет целомудрия после потери Эвридики, то ли утратив интерес к любви как таковой. Это не понравилось менадам-вакханкам, служительницам блудливого Диониса. В исступлении они растерзали певца, разбросав его останки по полям. Голова Орфея, оторванная от туловища, всё ещё пела, плывя по водам реки Гебр, а лиру его сам Зевс поместил среди звёзд как прекрасное созвездие.

Греки усматривали в этом мифе сразу несколько слоёв: предупреждение о том, что нельзя требовать от богов больше, чем они готовы дать; трагедию искусства, которое бессильно перед смертью; и, наконец, историю о том, как любовь и недоверие плетут один и тот же узел. Римляне добавили сентиментальности, а философы-неоплатоники увидели в этом аллегорию души, которая, спустившись в материю, не смеет оглядываться на свою божественную сущность — иначе потеряет всё. Так или иначе, Орфей остался в культуре тем самым великим певцом, который почти победил смерть. И потерял всё из-за одного случайного движения.