Помню хорошо. Фимка

ФИМКА. ПЕРВЫЕ ВСТРЕЧИ

Начало здесь: http://stihi.ru/2026/04/21/7267
 
На протяжении целого месяца Яшка Грозман говорил мне, что скоро в Челябинск приедет выгнанный из Московского энергетического института его друг Фимка. Яшка рассказывал, что Фимка в прошлом году закончил в Челябинске среднюю школу кругом на пятёрки. Потом поступил в МЭИ, но заленился, заплюхался с чертежами и зачётами, не стал сдавать экзамены и был изгнан.

Яшка говорил, что Ефим очень умный, толковый парень и замечательно пишет стихи. В доказательство Яшка цитировал:
Из дальних мест родного края
Молва на крыльях принесла,
Что человек не умирает,
Пока живут его дела.
Моё любопытство было возбуждено и я несколько раз справлялся у Яшки, не приехал ли пиит.

Однажды Яшка сказал мне, что Фимка приехал и поступил в наш институт. Его приняли, невзирая на то, что хотя шёл уже март месяц, у него ничего не было сдано за первый семестр.
- Так где же он?
- Да в институте околачивается.

И в скором времени действительно показал мне Фимку.
Это оказался щуплый мальчик, лет 16. Брюнет с густой шапкой волос на большой голове, которая еле держалась на тонкой длинной шее, свободно болтавшейся в воротнике гимнастёрки. Можно было опасаться, что шея вот-вот не выдержит тяжести головы и надломится. Лицо его было очень худое, треугольником вниз, и поэтому слегка раздвоенный на конце нос казался больше, чем следовало. На нём были чёрные брюки и жёлтая гимнастёрка навыпуск, подпоясанная тонким ремешком.

В первый раз, когда я увидел Ефима, он стоял на институтской лестнице и читал ребятам привезённую им из Москвы поэму Баркова "Григорий Орлов". Я постоял, послушал и отошёл.

Весна. Солнце. Лужи и ручьи.
И по лужам, заметил я, идёт этот Фимка. Вышагивает крупно и в такт шагам кивает большой головой. На голове старенькая плоская шапчонка, в руках книги, на плечах болтается пальто из аптечной клеенки, которое издали можно принять за настоящий кожан.

Яшка рассказывал, что однажды, когда Фимка шёл ночью к себе домой, его остановили двое и предложили снять "кожан".
- Что вы, товарищи, да ведь это клеёнка!
"Товарищи" ощупали материал и, убедившись, что стали жертвой обмана, дали Фимке здоровенного леща, чтоб не вводил в соблазн честных людей. А в остальном отпустили с Богом.

Я вспомнил эту историю. Подошёл к Фимке и поздоровался. Фимка удивлённо покосился на меня своими большими и тёмными близорукими глазами, ибо мы не имели чести быть представленными друг другу. Однако я стесняться не стал, а прямо спросил, правда ли, что с ним была такая история. Фимка сказал, что врут. Я предложил ему пойти к Яшке. Он согласился. И с этого дня он прочно вошёл в нашу компанию бездельников.

Фимка уверял меня, что он бросил писать стихи, чему я не верил. На все мои просьбы прочесть что-нибудь из старого, отвечал отказом.

Очень скоро его выгнали из ЧММИ, и он устроился в пединститут. Но успехи его там были аналогичны успехам в МЭИ и ЧММИ. Время своё, как и мы, грешные, он проводил в весёлом ничегонеделании. Жил он километрах в пяти от центра, на ЧГРЭС. Уходил он из своей квартиры утром, весь день болтался в центре и возвращался домой поздно вечером. Ходил всегда с книгами под мышкой.

При встрече с нами он постоянно развивал планы быстрого галопирования по курсам пединститута:
- Два месяца - первый курс долой! - разглагольствовал заочник Фимка. - Ещё два месяца - второй курс! Три месяца - третий! Ну и остаток года - на госэкзамены и на четвёртый курс!

Он и вправду, кажется, начал сдавать. Во всяком случае, его можно было видеть в садике, где он читал какие-то педагогические учебники. Но пороху у него хватило предмета на три, да и это дело тёмное.

В дальнейшем центростремительная сила лени окончательно захватила его и выбросила из сфер наук. Невзирая на все свои способности к гуманитарным предметам и классическую память, он не мог оказать сопротивление силе лени, не мог заставить себя сдать хоть ещё один предмет. Но отпадать от касты студенчества ему не хотелось и он усердно навеличивал себя:
- Студент-заочник второго курса пединститута!

Лёкина мама, Фаина Исааковна, когда мы все собрались как-то у Лёки, начала упрекать нас в бездельничанье и шарлатанстве. Фимка усиленно кивал на нас - меня, Лёку и Яшку и выгораживался:
- Это они бездельники.
- А вы?
- А я - студент-заочник второго курса!

Поскольку Ефим только сегодня утром под секретом сообщил мне, что навсегда расстался с педагогическими науками, я не мог удержаться и в припадке смеха повалился на диван. Студент-заочник невинно улыбался и делал мне страшные глаза.
Фимка был моим лучшим другом. Много мы с ним исходили челябинских бульваров, много провели задушевных бесед. Мы с ним понимали друг друга с полуслова. Когда я начинал фразу, он спокойно доканчивал её. И наоборот.

ФИМКА И ЕГО МАМАША

Мать Ефима, Анна Ефимовна, была очень энергичной и деятельной старухой лет шестидесяти. В то время, как большинство её сверстниц дремали в креслах, ожидая непостыдного конца, Анна Ефимовна работала не покладая рук и прыгала на ходу в трамвай не хуже любого мальчишки.

Она была заведующей аптекой на большом челябинском заводе и в её распоряжении было громадное количество дефицитных лекарств, поэтому она обладала очень большими связями.

Материально они жили очень прилично. Фимкина мама тащила домой всё, что попадалось под руку, не думая: нужна ей эта вещь или нет. Например, в её комнате было штук двадцать алюминиевых тарелок и примерно такое же количество мисок, добытых по блату. Это на двоих.

Но Ефим обычно ходил полуголодным, так как ему было лень готовить самому. Одно время он питался исключительно изюмом, с полпуда которого откуда-то притащила добытчица-маман.

Когда Ефим соизволил появиться на свет, Анне Ефимовне было уже далеко за сорок. Фимка был её первым и последним ребёнком. Муж вскоре умер. Именно поэтому Ефим стал кумиром своей матери. Она боготворила его. Считала необыкновенным и гениальным человеком. Гордилась его стихами.

Обладая большими связями, Анна Ефимовна делала всё, чтобы выручить кумира из беды, помочь ему. Она устроила его в Челябинский машиностроительный институт, когда его выгнали из Московского энергетического. Она протолкнула его в пединститут, когда он прогорел в машиностроительном.

Понятно, что она просто бесилась, видя, что её идол, её гениальный, ни с кем не сравнимый сын, не хочет учиться. Вернее, учится, но что-то результатов пока не видно. Она бесилась, видя, что несмотря на все её хлопоты и старания, её гениальный Фима, "студент-заочник второго курса", вместо того, чтобы гнить над учебниками, слоняется по городу и бездельничает.

Анна Ефимовна была весьма подозрительной старухой и часто в отсутствие Ефима устраивала обыски. Во время таких обысков она обнаружила в Фимкиных бумагах рукописную поэму "Григорий Орлов", неприличные стихи Есенина. Поскольку она плохо разбиралась в поэзии, то считала что всем этим паскудством занимается её гениальный сын, направляя свой гений по никчёмному руслу.

По всем этим поводам между матерью и сыном происходили бурные сцены и объяснения. Видя их полную безрезультатность, Анна Ефимовна решила прибегнуть к другому методу, к силе написанного слова.

Забежав домой и не застав там сына, она оставляла ему длиннейшие послания примерно такого содержания:
"Фима! Это моё предпоследнее предупреждение! Фима! Опомнись! Не иди по тому пути, по которому тебя толкают болван Гольдберг и ничтожество Поздеев!
Фима! Скоро тебя возьмут в армию! Будешь чистить картошку! Фима! Твоя мать просит тебя опомниться! Фима! Опомнись!!!"

Легко можно было представить себе, какие чувства испытывал Фимка, когда лез в кастрюлю и вместо вермишели обнаруживал там подобное послание.
Всю эту "избранную переписку с друзьями" Ефим от нас тщательно скрывал. Но однажды его мать осталась ночевать в аптеке, и по этому случаю мы решили заночевать у Фимки.

Разыскивая, нет ли чего пожрать, я в одной из многочисленных кастрюль обнаружил очередное послание Анны Ефимовны: "Фима! Опомнись!!!" и под неистовый хохот "болвана Гольдберга" зачитал его вслух.
После этого, о чём бы ни начинал говорить Фимка, мы ему хором кричали:
- Фима! Опомнись!!!

И таким образом доводили его до белого каления.
Между тем "предпоследние послания" следовали одно за другим. Но поскольку они не приносили никакой пользы, и в зачётке "студента-заочника" по-прежнему царила пустота, Анна Ефимовна снова перешла к живому слову. 

Однажды Ефим пришёл ко мне и сообщил, что после очередного объяснения с маман разбил три стакана, бросил ключи в окно и ушёл из дома - навсегда.
- Можно мне жить у тебя?
- Живи.
- Ты понимаешь, я люблю её! Но не могу! Не могу, когда она так говорит! А я её очень люблю!

С собой он принёс старый портфель, в котором был ворох бумаг со стихами и синяя рубаха, призванная обеспечить ему дальнейшее существование.
Рубаху мы продали в тот же день. Деньги частью искурили, частью пропили.

Целую неделю Ефим жил у меня. Потом Анна Ефимовна как-то установила местопребывание сына и заявилась к нам. Примирение состоялось.
Месяца через три, когда я жил в одиночестве уже на другой квартире, около полуночи в мою дверь постучали. Я открыл. За дверью с видом казанского сироты и взором, полным решимости, стоял Ефим.

- Ушёл из дома навсегда, - сказал он вместо приветствия.
В руках у него был тот же самый портфель, который, как и в первый раз, был набит бумажным ворохом стихов и другой, уже жёлтой рубахой, которая должна была разделить судьбу первой.
- Опять с мамашей поругался?
- Не спрашивай. Деньги есть?
- Есть.
- Выпьем. Хочу напиться. Забыть всё.

Вторая кровать у меня пустовала, так что Ефим очень удобно устроился на ней. Был  у меня запас в полпуда вермишели. Мы питались исключительно ею, и в скором времени совершенно прикончили её. Тогда Фимка стал делать набеги домой.
Точно выяснив, что мать на работе, он отпирал квартиру, так как предусмотрительно один из ключей оставил у себя, забирал что-нибудь из продуктов, читал оставленное "предпоследнее" предупреждение: "Фима! Опомнись!!!" и привозил продукты ко мне.

Так длилось недели две. А потом Анне Ефимовне снова каким-то образом удалось выяснить моё местопребывание и она неожиданно нагрянула ко мне. Фимки в это время дома не было.

Анна Ефимовна затеяла со мной сверх серьёзный разговор. Она, очевидно, имела цель более подробно выяснить, что я из себя представляю, и заключить со мной союз для совместного воздействия на Ефима, направить совместными силами заблудшего агнца на путь истинный.

Она долго и нудно рассказывала мне о своей трудной жизни, о своей трудной работе. Подробно говорила о гениальности сына, о его исключительности и талантливости в деле стихоплётства. Потом снова переходила на свою особу. Пыталась употреблять русские пословицы.
- Знаете, есть русская пословица: "Зайца поймал... Так веди его... Да не идёт... Так сам иди... Не пускает..."
- Не зайца, а медведя, Анна Ефимовна, - вежливо поправлял я.
- Ну да, медведя, но это всё равно... Вы думаете, сколько мне лет? Ведь мне уже 60 лет!!!

Я изображал удивление и восторг перед её бодростью, невзирая на такой преклонный возраст.
- Нет, и я была молодой... Вы не думайте, что я родилась старухой... Я понимаю молодежь... Но надо знать меру... Мне уже 61 год, а я работаю, работаю, работаю... Всё это для Фимы! Да... Только для Фимы!!!

Я снова изображал удивление по поводу её бодрости в столь преклонном возрасте и негодовал на Фиму, который не хочет оценить всего этого.
В ходе разговора она, всё повышая и повышая свой возраст, постепенно подняла его до 65 лет. Я начал серьёзно опасаться, что если разговор продлится ещё полчаса, она догонит свой возраст до ста лет и при мне скончается от дряхлости.

Я думал, чего же она от меня всё-таки хочет.
И она наконец пошла в открытую, ударила по банку.
- Знаете, я человек прямой и скажу вам откровенно: вы лучше, чем я о вас думала. И я вас очень прошу... Прошу, как мать... Не давайте ему ночевать у себя!!! Гоните его домой...

- Мама!!! - вдруг раздалось сзади.
- Фима!!!
- Мама, пойдём!

Оба страшно засуетились. Ефим торопливо взял мать под руку и поспешно повёл её из квартиры.
В эту ночь он уже не ночевал у меня.
Очередное примирение состоялось.

Продолжение следует

На фото: карточки 1947 г.