Мистер Глюм

Ноябрьский вечер как серый размытый холст,
Сливаются в общую массу зонты и пальто.
Он едет в трамвае. Он прячет свой истинный рост,
Чтоб в давке вагонной его не заметил никто.
В нём всё чересчур — его мощь и огромный размер.
А совесть его словно нерв, оголённый до боли.
И дети дразнят его иногда — Гулливер!
А он всё сжимается в рамках навязанной роли.

Он учится кланяться. Зеркало в тесной прихожей
Запомнит привычку сутулиться, прятать свой взгляд.
До уровня каждого согнут, на прочих похожий,
Чтоб ровно вписаться в безликий шагающий ряд.
Он носит немаркое. Слушает сводку вестей.
Как вытравить ум? Притупляющей дозой спиртного!
Очистив рассудок от лишних, ненужных идей,
Он пьёт, чтоб не выдать ни взгляда, ни слова иного.

И вот получается: должность, семья, кабинет.
Никто не сочтёт его больше в толпе чужаком.
Он стал как соседи — нет искры, и демонов нет,
Он принят в систему. Он стал идеальным винтом.
Жене не нужна непохожесть — ей нужен покой.
Начальник доволен отсутствием дерзких идей.
Привычно вливаясь в безликий поток городской,
Он счастлив? Возможно!.. Как тысячи этих людей.

Но годы спустя в дом врывается злая беда,
Ломая налаженный быт и привычный уют.
И правила «нормы» уже не годятся сюда,
Банальные фразы и мелкий масштаб не спасут.
Здесь нужен размах. Тот могучий, живой исполин,
Которого прятал он, чтоб не вступать с миром в спор.
Он лезет в себя, до своих потаённых глубин,
Чтоб встать во весь рост и дать этой буре отпор.

Он делает вдох, ломая запретов печать,
Он тянется вверх, чтобы сбросить размера плен.
Но лёгкие сжались — они научились молчать,
А вместо опоры — лишь боли дрожащих колен.
Он ищет силу внутри, но там одна пустота,
В которой лишь чеки, ключи, проездной на метро.
Свой мир он не может уже защитить ни черта.
Снаружи он цел. Но рассыпалось в прах нутро.

…Я встретил его через несколько будничных лет.
Случайная встреча, неловкий кивок на ходу.
Всё вроде в порядке. Трагедии видимой нет.
Он справился с горем. Он смог пережить ту беду.
Никто б не подумал, что в нём похоронен титан:
Он влился в массовку, шаги его снова легки.
Но в тусклых глазах поселился пустой океан
Слепой, безнадёжной, уже бесконечной тоски.