Поэма об улье

Наш улей дворовый — семь узких квартир,
семь метров длиной, шириной — вдвое уже.
Семь ветхих сараев, отхожий сортир,
что летом терпим, а зимою похуже.

Под шиферной крышей бревенчатый сруб,
семь тесных клетушек — пчелиные соты,
быт послевоенный печален и груб,
и мамы мрачны от домашней работы.

И перегородки настолько тонки,
как будто бы дом не построен, а соткан,
и даже секреты хранить не с руки —
услышат любой доверительный шёпот.

Никто в нашем улье не аристократ,
плебейских корней дети разных народов.
Жилец в угловой дьякон был, говорят,
был прозван "колдун", пропадал на полгода.

На каменном крепком колдуньем. крыльце
сидела пацанская наша ватага,
и Сахаров Лёва молчал об отце,
кто, как оказалось, был жертвой ГУЛАГа.

УкрАинка Тайка, глаза — изумруд,
кому посвящал я стихи втихомолку,
еврейские семьи — домашний СОХНУТ:
Кац, Абрамсон и семья тёти Молки.

Замкнула цепочку квартир на углу
ясновельможная Лёвина мама,
сказать не могу ни хвалу, ни хулу —
мужа ждала молчаливо упрямо.

Помню, как он воротился домой,
"Герой Бухенвальда", — писали газеты,
орден на грудь, все запреты долой
(в том числе на адюльтеры запреты).

А за углом, завершала весь ряд
сота, где жил хулиганистый Юрка.
Отчим его — бывший вор, говорят,
мама звала его запросто "уркой" .

Жил тихо-мирно, и был не дебил,
строил клетушку свою голубячью,
к маме моей иногда заходил
трёшку стрельнуть с аккуратной отдачей.

Семь соток — по сотке земли на семью,
картофель сажали в голодные годы,
картофель зацвёл — я капустниц ловлю,
мне нету семи — я для школы не годен.

Семь окон, раскрытых в смородинный дух,
кусты, что посажены с окнами рядом,
на нашей делянке хватало мне двух
на то, чтоб наесться чернеющих ягод.

Шумливые кроны больших тополей,
войну переживших, ещё довоенных,
мне жалко их было до слёз и соплей,
когда их карнали почти до поленьев.

Но каждой весной снова буйно росли,
и прятали гнёзда в листве непроглядной,
и граем весёлым с небес до земли
носилось известие о воронятах.

И двор наш гудел озорной пацанвой,
все летние дни — в ребятишеских играх,
постарше — играл патефон заводной,
потом — радиола под тихой луной
и яркой звездой подросткового мира.

Но годы промчались — и дом постарел,
наш улей чугунною "бабой" крушили ,
и щепки летали, как тысячи стрел,
и вдаль уносили всё то, чем мы жили.

И мы разделились на несколько гнёзд
в панельных домах выраставших " хрущёвок",
но улья, в котором родился и рос,
не вывел из памяти времени щёлок.

И я вспоминаю его с теплотой,
а все неудобства пчелиного быта
с присущей пчелиной душе простотой
в глухую подкорку надёжно зарыты.