И пенаты, и верба, и сон на траве...

И пенаты, и верба, и сон на траве –
Как охоча до них ненасытная память!
Нынче Пасха ликует в густой синеве
И приспела пора Воскресение славить.

Как любила я в детстве пасхальные дни!
Всё бродила с охапками примул и вербы
По старинному кладбищу; в белой дали
Затмевал позолоченный купол полнеба.

Я не знала тогда ни тропарь, ни Псалтырь,
Ни наказ ликовать всю Святую неделю,
И казался нелепой горой монастырь
С решечённым окошком в церковном приделе.

Полдень жёг мой затылок; над крышами дач
Бесновалась черёмуха; пели синицы.
Солнце прыгало в небе, как огненный мяч.
Не хотелось ни спорить, ни петь, ни молиться.

Я ложилась в траву, где ажурная тень
Трепетала от ветра, где рой маргариток
В алых шапочках, сбитых росой набекрень,
Привечал под резными листами улиток.

Как же сладок он был, тот полуденный сон
После службы пасхальной в сияющем храме!
В нём смешались и чудный Эдем, и газон
С маргаритками, примулой и мотыльками;

Плод запретный и – дымчатый, нежный шафран,
Весь в цвету по весне, а по осени – сладкий…
Детский сон на траве, ты – великий обман!
Жизнь казалась прекрасной, волшебной загадкой

В этом сне золотом. Ни тоска, ни нужда
Не касались души; только шелест шафрана,
Только пух облаков да холмов череда,
Только утренних птиц с хрипотцою сопрано…

И теперь я бреду меж крестов наугад.
Тот же храм, и жара, и Святая седмица,
Но не слышно синиц, и запущенный сад
Манит в дебри о счастье скорбеть и молиться.