Хранитель пустоты

Глава 1. «Город Тупик-на-Гнилой»
 
Вот город. Серый. Как платок,
Которым вытирают лужи
На станции, где каждый одинок
Настолько, что не станет хуже.
Здесь фонари не горят – зачем?
Здесь люди свет не зажигают.
И если кто-то кричит: «Зажжем!» –
Ему в ответ: «Не надо. Пусть сгорает
То, что и так не видно. Всё
У нас спокойно. Не шумите».
И ходят жители. Лица – в столб
Застыли. Взгляды – не ищите
В них жизни нет. Давно ушла.
Туда, за кольцевой, к болотам.
Здесь только серая зола
И тишина. По квотам,
 
По нормам, по уставу тишины
Живёт «Тупик-на-Гнилой». Я Тишин.
Мне двадцать семь. Иль двадцать восемь.
Уже не помню. Месяц, осень,
Весна, зима  – всё слилось в одно
Бесконечное, серое полотно.
Я прибыл сюда три дня назад
С пустым чемоданом. Мне говорят:
«Ты будешь Хранителем. Хранить
Будешь то, что люди забыли,
Выбросили, закопали, сложили
В подвал, на чердак, зарыли
В саду под яблоней. Словом, жить
Ты будешь среди пустоты. Собирать
По крохам. Задача – не умереть
От тоски. Не просто так тебя
Выбрали. Иди. Работать. Тебя
Ждут».
Я вышел на улицу Кривую.
Двухэтажные дома, как вдовы,
Стоят без окон. Нет, окна есть.
Но стёкла такие, что не перечесть
Количество слоёв пыли. Внутри –
Ни звука. Только иногда – «замри»,
Шепнёт тишина. И замираешь.
И сам себя не узнаёшь. Вздыхаешь –
И не слышишь вздоха. Идёшь – не шаг.
И думаешь: «Может, я – не враг,
А часть? Может, город – не камень,
А плоть?» И чемодан за плечами
Тяжелеет. Но он пока пустой.
Он впитывает эту пустоту. Постой,
 
Тишин. Куда ты идёшь? Домой?
А где твой дом? Там, за чертой?
Там – обычный город. Люди кричат,
Смеются, плачут, любят. А здесь –
Только серый наряд
У жителей. Только смесь
Тоски и привычки. Я шёл час.
Другой. Третий. Прохожие – мимо.
Я смотрел на них. Каждый – как пазл
Без картинки. И каждый любимый
Только тишиной. Не людьми.
Я спросил у одной, у окна: «Скажите, вы
Помните себя?» Она: «Кого?»
«Себя». – «А кто это? Я другой?
Я – функционал. Я – никто.
Я работаю двадцать лет на заводе.
Выплавка тишины по новой методике.
Знаете, очень удобно: не ныть,
Не бояться, не ждать. Восходы
Не нужны. Закаты – пыль.
У нас график. Встал. Пришёл. Сделал.
Всё». И пошла. Без обид.
Я смотрел вслед. И не пел ей,
Не плакал. Я – Хранитель. Мне
Нельзя. Я должен собрать их всех.
А потом – не знаю. Во тьме
Тупика разберусь. Пока грех
Только один – сомнение. А город жив.
 
Долго ли, коротко ли шёл я –
Час, два, утро, вечер? Не в счёт.
Вдруг вижу: лавочка. И на ней – кто-то.
Старуха. Сидит. И платок течёт
По лицу. Не плачет – глаза просто льют.
Воду. Беззвучно. Ни звука. В ней
Что-то сломалось. Уже не ждут
Ничего. А просто – тень.
Я сел рядом. Чемодан открыл.
«Вам больно?» – спросил. «Уже нет, –
Сказала. – Но ты меня не лечи,
Не надо. Просто мне семьдесят лет.
Я потеряла всех. Сначала мужа.
Потом сына. Потом дом. Потом
Забыла, зачем мне нужна эта стужа.
Потом привыкла. Теперь – как в коме.
Я хожу на базар. Покупаю хлеб.
Жую. Глотаю. Смотрю в окно.
Но уже семь лет, как я – не склеп,
А могила сама. Всё равно».
«Что вам равно?» – «Всё. И вы тоже.
Вы с чемоданом. Вы – коллекционер.
Заберите меня. Вас не гложет
Совесть – я знаю. Вы – Эталон?
Нет? Тогда слушайте. Я отдаю
Вам свой остаток. Голос. Тот,
Что когда-то пел колыбельную. В злую
Жизнь ничего не поётся. Вот
Рот открою – а там тишина.
Берите. Мне не нужна
Она уже». И старуха замолкла.
Я открыл чемодан. И оттуда – искра.
Не искра, а всхлип. Что-то мокрое
Вылетело. И легло на дно.
И чемодану не стало легко. Он – ёмкость
Для чужих пустот. И темнота
Внутри стала плотнее. Я встал. Осторожно
Поблагодарил. И пошёл дальше.
 
А город дышал тяжело. Как пьянченка
Перед смертью. И я понял в тот час:
Я не спасаю. Я – спонсор
Их исчезновения. Каждый рассказ,
Каждый голос, который беру я,
Делает город на каплю тише.
Тишин, ты не лечишь. Ты воруешь
У них последнее. Ты – выше
Их потому, что ещё не сдал
Себя в чемодан. Но ты – следующий.
Я остановился. Морось. Закат
Серым платком укрыл улицы. Следующий
Дом – с табличкой «Школа № 3».
Там горел тусклый свет за окном.
Я не пошёл туда. Сейчас не до них.
Чемодан стал тяжелее вдвойне.
Внутри – старуха. Её тихий лёд,
Её семьдесят лет, её снег и дым.
 
Я побрёл назад. К единственной лавке,
Где смогу посидеть и понять.
И снова –кровать.
Точнее, ночлег в пустом доме,
Где мне выделил угол тот самый «Голос-без-лица».
Я его не видел. Но каждый вечер – слышу:
«Не спи, Тишин. Завтра снова искать».
Я ложусь. Чемодан – в изголовье.
Внутри – тишина, но она не моя.
Я засыпаю. И в сердце – не спокойствие,
А тот самый первый, невыплаканный крик.
Женщины у окна.
Старухи на лавке.
Их нет уже. А я есть – пока.
Город спит. «Тупик-на-Гнилой».
Я Тишин. Ни отца, ни сынка.
Только чемодан. Только серая тьма.
 
Глава 2. Учительница  стульев.
 
Я спал плохо, чемодан в ногах
Ворочался, вздыхал и тихо стыл.
Мне снился город, где не страх, а прах
Летел с могил и в петлях голосил.
 
Проснулся я. Вкус хлеба и воды
Исчез навек. Язык мой стал золой.
Первый голос (женщина из мглы)
Забрал тепло, что было меж едой.
Я вышел. Серость била по глазам.
Второй голос (старуха у скамьи)
Забрал мои слезинки по частям:
Глаза сухи, как трещины в любви.
 
Я не заплакал. Я не мог уже.
В груди – комок, а слёз – ни капли, нет.
Я понял: каждый шаг по миражу
Крадёт моё. Я выключенный свет.
Я шёл по Кривой улице туда,
Где школа номер три зияла ртом.
Ни окон, ни дверей? Нет, ерунда –
Дощатый вход прибит был козырьком.
 
Я скрипнул дверью. Тьма, сосновая смоль,
Коридор, как воронка, вёл вперёд.
Мой чемодан заныл. Он принял роль
Звонка. И я пошёл на тот щенок,
На тот фонарь, что тускло мигал в конце.
Там женщина сидела, как судья.
Очки в железе, платок на лице,
А перед нею – стулья. Двадцать. Ряды её, моя.
 
«Здравствуйте, – молвил я, – я Тишин,
Хранитель пустоты. Мне нужен ваш
Родной язык, что в горле затаён,
Как дверь в подвал. Отдайте, не боясь».
 
Она не дрогнула. Не встала. Не спросила,
Зачем, откуда, кто и для чего.
Она бумагу из стола добыла
И молвила сухо: «Я – не бревно,
Я – педагог. Мария Бездетнова.
Я двадцать лет учу сидеть вот этих, –
Она рукой обвела стулья. – В слова
Мои не лезьте. Я уставов светел.
Без вас. Но если вам нужна моя
Пустая нота – забирайте. Только
По форме. С актом. Дайте мне и я
Подпишу без боли, без крика, долго
Не буду. Стулья – вот мои детишки.
 
Петров (вон тот, седьмой) – держу на нём
Всю выдержку. Иванов (ближний) –  слишком Слаб Васе, третьему.
Я их не дам в обиду. Вы скажите им,
Что я ушла по собственному праву.
Не бросила. Не продалась. И дым
Пустили вы, а не мою управу».
 
Она взяла перо. Не дрогнул лист.
Написала: «Я, Мария Бездетнова,
Отдаю свой голос честно, чисто, быстро.
Претензий не имею. Всё условно
Мной исполнено». Подпись. Число.
«Берите», – молвила и поднесла
Чемодан к груди. И в нём зашло,
Забилось что-то. Я открыл. Игла
Не игла, а холодный ветер вырвал
Из горла её не крик, не стон –
Листок, сухой протокол. Он вытер
Мой взгляд. И в чемодан упал. Затвор
Захлопнул я. И в тот же миг – ни звука.
Всё кончилось. Я перестал слышать.
Тишина – не та, что ждёт у слуха,
А та, что гроб. И начала дышать
Она внутри меня.
 
Я – глухой.
 
Третий голос, сухой, канцелярский,
Забрал уши. Мир стал ватой. Покой
С таким названием – не покой, а царский
Подарок к смерти. Я кивнул. Она
Не поняла, наверно. Я пошёл
К двери. Она же смотрела на коньки
Стульев своих. На Петрова, который был
Её последней прихотью. Я шёл
По коридору. Ноги, как перила,
Несли меня. И чемодан заныл
В который раз. Я выдохнул. Застыло
В груди. На улице – всё тот же серый
Туман. И ни шагов, ни птиц, ни дат.
Я стал глухой резиной, без вольеры
И без охраны. Город виноват
Не в этом. Я сам выбрал путь. Три голоса
Теперь в моём мешке: та, у окна,
Старуха с лавки, и учительница. Осы
Не жужжат, я не слышу их. Нет дна
В моей глухоте. Чемодан тяжелеет,
Но это не слышно. Тишина – мой храм.
Тишин, ты больше не болеешь
Звуком. Иди. Ни шагу пополам
Не делай.
 
А дальше – полотно. Я слеп? Нет, зрение
Пока при мне. Но звука – ни куска.
Глухой Хранитель. Тишин. Забвения
Мне не видать. Я слышу только кровь
В висках. Её – не отнять. Пока стучит –
Я жив. А школа номер три – любовь
Бездетновой. Её глухой кирпич.

Глава 3. Отчёт о счастье.
 
Я шёл по Кривой, и мир молчал.
Ни шага, ни скрипа, ни стука дождя.
Третий голос мой слух навеки причал
К глухой пристани. Жизнь, уходя,
Оставила вату в ушах. И я
Брёл, как слепой, но зрение билось
Ещё в зрачках. Город – скамья
Для прокажённых. А мне не молилось,
Не плакалось, не пелось. Тишин
Стал тише воды, ниже травы.
Два голоса сверху, один – из глубин
Чемодана давили. Увы,
Я не знал, что будет дальше. Зачем
Я взял эту должность? Зачем не ушёл
В обычный мир, где люди – не тень,
А плоть? Но чемодан меня нёс – как овёл
Пастух на закланье. Я вышел на площадь.
Площадь Пустоты. В центре стоял
Дом с колоннами. Вывеска: «Счастье. Заходишь – получаешь. Уходишь – сдавал
Экзамен на прочность».
 
Я поднялся на крыльцо. Дверь не скрипнула – вздохнула.
Внутри – тишина. Я не слышал, но знал:
Пахнет бумагой. И кто-то тянул
К себе мою душу. Чиновник сидел
За столом. Лысина, потные руки,
Пенсне на носу. Он глядел
В отчёт. И не видел ни звука, ни муки.
 
«Здравствуйте», – молвил я. Он поднял взгляд.
Глаза – две монеты, пустые, блестящие.
«Вы к кому? У нас приём с десяти.
Вы пораньше. А впрочем – я настоящий
Специалист. Присаживайтесь. Вопрос:
Что болит? Семья? Или деньги? Не слышу?
Ах да, вы глухой. Я слышал, донос
На вас не писали. Тишин? Выше
Не прыгнешь. Садитесь».
Я сел. Чемодан поставил на пол. «Я – Хранитель», – сказал.
Чиновник усмехнулся. «Я – Щедрин, Аристарх.
Я счастье считаю. Любой свой скандал
Превращаю в проценты. Вот, посмотрите:
За первый квартал улыбок – на три
Процента больше. Забот – не берите
В расчёт. Мы их списали. Игры
У нас счастливые. Граждане рады.
Отчёты составлены, подпись – герб.
Я занят. Зачем вы пришли? Для услады
Моей? Нет времени. Суетился не стерп
Этой бумажной работы».
 
Я вынул чемодан. Открыл. Изнутри
Потянуло холодом. «Мне нужен ваш голос –
Тот, что живёт в отчётах. Бери
Или не бери – не моё дело. Но город
Пустеет. Вы сами – пустой. Ваши цифры –
Как мёртвые души. Ни радости, ни хвороста
В них нет. Отдайте. И без лишней критики».
 
Щедрин побледнел. «Вы что, ревизор?
Или шпион? Я сдал все справки.
У меня департамент. Любой разговор
Я запишу. Вы – провокатор. Педанты
Мне не указ».
Он схватил телефон. Но трубка молчала. Я взял чемодан
И вынул из неба (не из неба – из стен)
Ту тишину, что висела, как дым, над столом.
 
«Ваш голос, Аристарх. Он – в этих бумагах.
В графах и клетках, в приписках мелких.
Вы сами давно стали бумажным врагом
Самого себя. Отдайте. Без стрелок».
 
Щедрин замер. Потом засмеялся.
«Ха-ха! Вы псих. Но мне, в общем-то, всё равно.
Я счастлив. По отчёту. Я старался.
Берите. Только бумагу. Само
Собой, не бесплатно. Что дадите взамен?
Я – коммерсант от счастья. Мне нужно
Что-то на память. Время? О, плен
Мой – это вечность. Берите. Я жду».
 
Я понял: четвёртый голос продажный.
Он не отдаст просто так. Он торг
Устроит. «Что хочешь?» – «Времени. Даже
Немного. Мне некогда. У меня затор
С отчётом за прошлый год. Я успел?
Не знаю. Мне нужно хотя бы минуту
Чужого времени. Ты глухой, ты без тел
Своих ощущений. Отдай мне минуту».
 
Я согласился. Глухой, без слёз, без вкуса –
Что мне минута? Я кивнул. Он вырвал
Из груди не голос – а лист, груз
Бумажный. Я взял. И в ту же секунду мир вырвал
Из меня ощущение времени. Секунды
Перестали тикать. Часы замерли.
День не кончался. И ночи, и блуды
Моей души остановились. В пример
Я стал вечностью. Нет – я стал остановкой.
Ни утра, ни вечера. Только сейчас.
И это «сейчас» длилось, как под лодкой
Вода в штиль. Ни назад, ни вперёд. Погас
Мой внутренний хронометр.
Четвёртый голос – чиновничий, скользкий, пустой – лёг в чемодан. А Щедрин, не стёртый с лица земли, сидел и с довольной звездой
На лысине вывел новый отчёт:
 
«Количество счастья выросло. Жалоб – ноль».
Я вышел. На площади – вечный отсчёт
Моей неподвижности. Боль.
 
Не боль, а резина. Я не знал, сколько прошло:
Час, день, год? Чемодан тяжелел.
Четыре голоса. И в мире тепло
Исчезло окончательно. Я онемел.
 
Не ртом – душой. Время застыло,
Как смола в сосне. Тишин-беглец
Никуда не бежал. И сердце заныло
Без стука. Без ритма. Без тени колец
На срезе ствола. Я – вечный. Я – муха
В янтаре пустоты. Иду дальше. Туда,
Где церковь. Где пятый голос. Без слуха
Его не услышать. Но мне не надо. Звезда
Моя погасла. Щедрин
Остался с минутой, которую я продал.
А я потерял время. Отныне один
Я в вечном «сейчас». И никто мне не подал
Руку. Никто не сказал: «Тишин,
Ты дурак»
 
Голоса просятся наружу.
Четыре. И время моё – не моё.
Я отдал минуту. И больше не нужен
Ни миру, ни городу. Я – копьё
Без острия. Тишин. Вечный. Глухой.
Иду к Пустосвятову. Пятый – священник.
Он отдаст мне голос. А я сам – как сухой
Лист. Время во мне остановилось навек. Никто не переменит
Меня. Я Хранитель. И время – мой враг.
Теперь он не страшен. Его нет. Я свободен?
Нет, я в ловушке. И каждый свой шаг
Я не отсчитываю. Я уроден
Для тех, кто живёт по часам. А я –
Никогда не умру? Не знаю. Чемодан
Всё тяжелей. Тишин, не рая,
Не ада ищу. Я – туман,
Который сгущается в точку без дат.
Площадь Пустоты. Я иду к церкви. И каждый мой взгляд –
Это вечность. Ни в чём ты, ни в ком ты
Уже не изменишь. Тишин. Тишина.
 
Четыре голоса. Вечность. Глухота.
И где-то вдали, где кончается дно,
Аглая Живая. Но это не сейчас. Пока –
Только серый свет, чемодан, четыре потерянных дара.
 
Тишин, твоего времени нет.
И это расплата за дар Хранителя. Старая,
Как мир. Иди. Пустосвятов ждёт.
Он отдаст тебе веру. А ты отдашь зренье.
И станешь слепым. И замкнётся круг.
В полной, глухой, слепой, безвременной тени.
 
Глава 4. Священник без молитвы.
 
Я шёл к церкви. Время во мне застыло,
Как смола в коре. Ни утра, ни дня.
Четыре голоса давили в затылок,
А пятый ждал там, где крест и броня
Пустых обещаний. Я не слышал шагов,
Но земля под ногами дрожала – не от земли,
А от тяжести чемодана. Глухой, без часов,
Без вкуса, без слёз – я к вратам подошёл.
 
Церковь стояла, как старая баба
В платке из тумана. Купола
Не блестели, а чахли. Ограда
Сгнила. И иконы – не видно. Зола
Покрывала крыльцо. Я толкнул дверь.
Скрипнула. Внутри – ни свечей, ни лампад.
Только кадило, где тлела теперь
Кадильная ветошь. И запах, как яд.
 
Я шагнул в алтарную тьму. Кто-то сидел
На скамье у стены. Голову низко склонил,
Как будто читал, но давно не глядел
В книгу. Ряса висела, как парус без крыл.
 
«Здравствуйте, – молвил я. – Тишин.
Хранитель пустоты. Мне нужен ваш голос».
Он поднял лицо. Между тысяч морщин
Глаза – как две щели. И в них не колос
Надежды, а мякина.
Пустосвятов.
«Вы ко мне? Я вас ждал. Давно.
Десять лет. Каждый день, каждый закат, каждый поворот
Я думал: придёт, кто вынет звено
Из моей цепи. Вы – он? Не похожи.
Но кто ж разберёт. Садитесь. Я – поп
Без молитвы. Я – ладан, что гложет
Сам себя. Я – на амвоне гроб».
 
Он встал. Был высок, худ, как свеча,
Которую не зажигали. Руки дрожали.
«Вы хотите мой голос? Возьмите с плеча
Моего. Он всё равно не держал
Ни веры, ни страха. Я – актёр.
Лучше скажу честно: я забыл текст.
Лет десять назад, в самый сильный позор,
Я понял, что Бога во мне нет. И крест
Стал тяжелей, но снять его – трусить.
Я службу служу. Я кажусь, что молюсь.
Прихожане целуют мне руки. Я «грусть»
Называю «смиреньем». Я сам не боюсь
Обмана – я врос в него, как гриб
В гнилое бревно. Я свят для народа.
А сам – пустота. Я живу, как раб,
Который забыл, зачем он работает. Скажите, куда я пойду?
Без рясы, без кадила, без лжи?
Я двадцать пять лет на виду
У людей. Я привык, что мои миражи
Называются верой. Я сам уже верю
В свою же ложь. И от этого тошно.
Утром встаю, надеваю и вериги,
И совесть, как ржавый замок. Невозможно
Открыть. Берите мой голос. В нём –
Сто десятая проба лицемерия.
Я не плачу. Не каюсь. Я просто, как пень,
Стою. И с меня не сдерёшь полтерьера
Пустоты. Я – пустой. Я – театр одного
Актёра. Я – храм без Бога.
Берите. Мне всё равно.
Лишь одно обещайте, ради Христа (нет, ради судьбы, ради вздоха,
Который не выдохнут): когда чемодан
Переполнится, вспомните: был
Такой Пустосвятов. Он – не таран,
Не святой, не разбойник. Он – быль,
Которая стала небылью. Он – пузырь
На болоте. Лопнет – и нет.
Я – лицемер. Но я не вор, не царь,
Не убийца. Я – просто поэт
Пустоты. Я слагал ей хвалы,
Вместо псалмов. Берите. Я сам не хочу
Этой роли. Я больше не жду ни хвалы,
Ни проклятья. Я просто лечу
Вниз. А внизу – только вы с чемоданом.
Берите же».
 
Он снял крест. И я взглядом –
Не взглядом, а раной
Открытой – увидел, как мир загрустил
В его глазах. Но я слепнул? Нет, пока
Ещё видел. Я вынул чемодан. Открыл.
Из горла Пустосвятова вылетела не мука,
Не крик. А театральный, пустой, как чернил
Пузырёк, выдох.
«Браво!» – сказал
Мне кто-то за спиной. Но я глух.
Я не слышал. Я видел: он тихо упал
На колени. И с ним – его нудный, как слух
Старика, этот голос. И в чемодан
Легло что-то лёгкое, как паутина.
Пятый голос. И мир – как стакан
Разбитый.
 
Я понял: моя картина
Цветная кончается. Краски плывут.
Сначала погас красный угол. Потом
Жёлтый венец. Синий глаз. Тут
Я ослеп наполовину. Потом
Всё провалилось во тьму. Тишин ослеп.
Глухой, безвкусный, без времени, без слёз.
Пять голосов. Я – инвалид, не склеп,
А хуже: я – тот, кто чужую боль нёс,
А теперь не видит, куда он идёт.
Я ощупал стену, потом косяк,
Потом крыльцо. Слепой. Без дорог.
Пятый голос – лицемерный, скользкий, как рак, лежал на дне. А Пустосвятов остался
Внутри, на коленях. Я вышел во двор.
Базарная площадь. Я не сомневался –
Шорохов ждёт. Он – последний, кто вор
Не вор, а торговец. Он продаст
Мне свой голос. А я отдам обонянье.
Останутся только осязанье и страх.
 
Слепой, глухой, безвкусный, без взгляда, без рьянья в душе. Тишин, ты почти ничего.
Иди на базар. Ощупью. Палка –
Чемодан. Он ведёт. И его ремесло –
Не спасать, а терять. Ты ловкач? Нет, жалкий собиратель пустоты. Пустосвятов
Сказал тебе правду: он – актёр.
А ты кто? Зритель? Или собрат? Не понял.
Ты тоже играешь. Твой взгляд – как топор,
Которым ты рубишь себя. Иди же,
Не стой на крыльце. Шорохов ждёт.
Он продаст тебе тишину. Но ты ниже,
Чем он. Потому что он не берёт –
 
Он меняет. А ты забираешь даром.
Ты хуже торговца. Ты хуже лжеца.
Ты – тот, кто чужую пустоту, как товаром,
Набил. И теперь не видит лица
Ни Бога, ни чёрта.
 
Виновен ли ты? Не знаю. Но ты иди. Шорох
Услышишь ли? Ты же глух. Ты на ощупь найдёшь его лоток.
И отдашь свой последний вздох
Не вздох, а обоняние. И сотрёшь
Себя окончательно.
 
Глава 5. Торговец тишиной.
 
Базарная площадь несла меня, как река
Несёт утопленника. Без глаз, без ушей,
Без вкуса, без времени. Моя рука
Лежала на чемодане. Он стал тяжелей.
 
Я шёл на запах. Последнее, что осталось
Во мне из чувств. До обонянья потоп
Ещё не добрался. Я нюхал: усталость
Гнилой капусты, бензин, кожу, хлеб,
Который не съесть – всё равно безвкусный.
Толпа расступалась. Слепого, как склеп,
Обходят. Я шёл, нищий и искусный
Только в одном – в собирании пустот.
И вдруг нос уткнулся в тяжёлый, густой,
Прогорклый дух. Чей-то лоток. Кислый пот,
Жир, дешёвое мыло, обман и настой
Из лжи. Я остановился. Голос – как масло
По сковородке: шипящий, скользкий, наглый.
 
«О! Клиент! Слепенький! Жизнь не угасла?
Ты по запаху шёл? Нюхач? Это платный
Спорт, голубчик. Я – Митрофан Шорохов.
К вашим услугам. Чего изволите? Тишину?
Мягкую? С перламутром? В упаковке? Без шороха?
С доставкой на дом? Я мигом. Нагну
Любого под свою дудку. Ты кто?
С какой помойки упал? Хранитель?
Слышал. Слышал. Человек ни о чём. Но нюх – это то,
Что я уважаю. Ты нюхал? Бери, не грусти.
Продаю всё: покой, тишину, забытьё,
Сон без сновидений, утро без страха.
Товар лицом. Подходи. Жильё
Твоё – чемодан. Слыхал я про рубаху,
Что ближе к телу. Ты — тот самый Тишин?
Ну и лицо у тебя, хоть ты и слепой.
Чую – выдохшийся. Денег? Нет. Для души? Смешин
Нет в тебе. Ладно. Скажи: за какой
Ты ценой мой голос возьмёшь? Не даром
Я торгую. Мне совесть не нужна. Мне нужен
Навар. Что там у тебя осталось? Ударом
По соплям не возьмёшь. Ты уже простужен
Пустотой, как сквозняк. Нюх – отдашь?
Чует моя ноздря, чем ты пахнешь.
Обоняньем. Последний твой шанс.
Я согласен. Бери мой голос. Но ахнешь
Ты потом, без запаха. Хуже, чем без глаз.
Хуже, чем без ушей. Без нюха – ты труп,
Который не чует, что в морге заразой
Попахивает. Давай свой нюх. Будет туп
Твой остаток пути. Но мне плевать.
Я – коммерсант. Давай расписку: «Я, Тишин, обоняние отдаю добровольно. Благодать мне не нужна. Беру взамен на один аршин пустоты Шорохова».
Пиши. Или нет?
Ну же, смелее. Ты всё равно ничего
Не чувствуешь. А обонянье – бред.
Продай».
 
Он нагло ухмыльнулся. Наглость его
Пахла протухшей икрой и враньём
Дешёвым. Я вынул чемодан. Открыл.
«Бери, – он сказал, – я себя с фонарём
Не искал. Голос – товар. Я его не любил.
Мне он только мешал. Когда я торгую,
Он визжал, как свинья. Продаю с руками».
 
Он вырвал из горла – нет, не тоску, не ночную печаль, а квитанцию с жирными подтёками. Камень
Не камень, а слипшийся чек упал
На дно чемодана. Шестой голос. И в тот же миг мир перестал пахнуть. Я нюхал, но бал
Мой последний истёк. Даже смрад, даже дикий крик
Невидимых ноздрей – всё кончилось. Пусто.
Ни гнили, ни хлеба, ни пота, ни лжи.
Я стал ещё тише. Чемодан, как искусство
Немое, повис на ремне. Хороши
Мы с ним, два урода. Я слеп, глух, безвкусен,
Без запаха, без времени, без слёз.
Шесть голосов. И мир стал мне чужд и тесен,
Как гроб для живого. Шорохов унёс
Моё обонянье, хрипло смеясь:
 
«Хороший товар. Приходи ещё, если
Останется что. Твоя нюховая мазь –
Первый сорт. Бывай, недотепа».
С крестом бы его, да нечем.
Я двинулся прочь
От лотка, наощупь, в пустоту.
Базар расступался. Торговцам невмочь
Глядеть на слепого. Я ждал, что утону
В собственной пустоте. Но ноги несли
Меня к пустырям. За базаром – ни зги.
Ни запаха, ни звука. Тишина не могли
Убить, потому что убили враги.
Не враги, а он сам. Шесть голосов
В животе чемодана. И ни одного
Своего. Я – пустой. Я готов
Ко всему. Что там дальше? Не ловит ни одного сигнала моё нутро. Но осязанье осталось.
Последняя нить. Я чувствую холод и сырость,
Щебень под ногами, свою усталость.
Иду.
 
Тишин, ты превратился в нытьё
Беззвучное. Шорохов, гад, продал
Тебе пустоту за последнее, что ты имел.
Но ты сам согласился. Ты сам променял
Свой нюх на шестой голос. Теперь ты – предел ничтожества. Иди дальше. Базар кончился.
Начались пустыри, ржавые гаражи.
Тишин, ты почти ничего не значишь.
Иди. Чемодан волочится. Где-то лежит
Седьмой голос. Кто он – не знаю. Не знаю,
Зачем он мне. Но иду. Наощупь. Вперёд.
 
Тишин, твоя жизнь истлевает. По краю
Идёшь. Никто не придёт. Никто не спасёт.
 
Глава 6. Девочка из подвала.
 
Пустырь кончился. Начались дома
С облупленными стенами. Ни огня,
Ни голоса. Я шёл наощупь. Тьма
Обнимала меня, как родня,
Которую не выбрал. Чемодан волочился
Сзади, как привязанный пёс. Шесть голосов
Молчали. Я кожей чуял: сгустился
Воздух. Кто-то дышал. Без углов
И без стен. Я остановился. Запах? Нет,
Запах я потерял у Шорохова.
Но что-то щипало лицо, не свет,
А присутствие. Я снова
Протянул руку. Дверь. Металл.
Холодный, ржавый подвал. Я дёрнул.
Замок не поддался. Я тихо сказал:
 
«Откройте. Я не ворую. Я чёрт
Или ангел – неважно. Мне нужно
Поговорить». И дверь скрипнула. Сама.
Ступеньки вниз. Я спускался. Недужно
Дышала тьма. Я пришёл из дома,
Которого нет. Из пустоты. Я – Тишин.
Слепой, глухой, безвкусный, без запаха,
Без времени, без слёз. Я – один
Из тех, кто собирает. Без ракушки
Души. И вот я здесь, в подвале.
В углу – девчонка. Лет пятнадцати. Тряпьё,
Плед, свеча огарок. Её не видали
Соседи давно. Она – как копьё,
Забытое в поле. Я сел на пол.
 
«Мне нужен твой голос», – сказал.
Она не заплакала. Не уколола
Меня взглядом.
«Ты кто? – услыхал
Я её голос. Впервые за долгое время
Я слышал живое. Не голос внутри
Чемодана, а настоящий. Не бремя,
А звук. – Ты слепой? Глухой? Смотри
Сюда. Я – Аглая. Живая. Не отдам
Я свой голос. Ты шестой? Седьмой?
Не важно. Я здесь выжила по гвоздям.
Мать умерла. Отец пил. Домой
Мне не надо. Я сама себе дом.
Ты пришёл забрать мою боль? Не выйдет.
Она моя. Я с ней. Как плед, как стеклом
Голову резала. Ты не видишь, что ли?» –  «Нет, я слепой», – ответил тихо.
«Тогда почувствуй». Она подала мне руку.
Я коснулся. Тёплая. Не беда,
Что я без осязания? Нет, муку
Я почувствовал сразу. Потому что живое
Не берётся в чемодан. Я отдёрнул ладонь.
«Ты не отдашь, – прошептал я. – Такое
Не забирают. Я – вор, который тронуть
Не смеет. Я понял. Прощай, Аглая».
 
Она встала.
«Ты что, уходишь? Не взял
Мой голос? А сам – как стая
Воронья. Пустой. Чего ты сказал?»
 
«Я сказал, что не буду. Я больше, – ответил, – Не собираю. Шесть голосов – довольно.
Ты седьмая. Но ты не предмет. Не совет
Тебе нужен. Ты живая. Безболезненно
Я не умею забирать. Поэтому – пусто».
Я встал. И в тот миг, когда я решил
Не брать её голос, последнее чувство –
Осязанье – меня покинуло. Нет больше сил
Щупать мир. Я – без кожи. Слепой,
Глухой, безвкусный, без запаха, без времени,
Без слёз, без кожи. Я зной
Пустынный. Аглая, как семя
Жизни, осталась в подвале.
 
Я вышел на свет. Ничего не чувствуя.
Даже холод
Не трогал меня. Я дышал? Не слышал.
Я шагал? Не чувствовал. Возраст мой молод?
Нет, я стар, как мир. Шесть голосов
В чемодане. Седьмого нет. Тишин
Потерял осязание. Не из-за оков,
А из-за того, что сказал: «Не возьму. Спи Спокойно, Аглая».
Она жива. У неё голос. А я –
Пустой короб. Но это теперь не молва,
А правда. Тишин, не тая,
Иди дальше.
В чемодане – шесть. В душе – ничего.
Я больше не трону ничьи погоны,
Ничьи слёзы, ничьи торжества. Для чего?
Для того, чтобы стать пустотой окончательно.
 
Я стою на ветру. Неотвязно
Думаю: Аглая. Её рука
Была тёплой. Это всё, что я помню.

Глава 7. Чемодан не закрывается.
 
Я вышел от Аглаи. Ветер дул,
Но я не чувствовал. Ни холода, ни тепла.
Ни боли, ни радости. Мой скул
Коснулась чья-то слеза? Не могла
Она упасть – я без кожи. Я – шар
Пустой внутри. Шесть голосов в чемодане
Молчали. Но чемодан дрожал.
Он больше не слушался. В этой изнанке
Мира я шёл, не зная куда.
Ноги несли меня к школе, к провалу,
К дому Пустосвятова, к тем, кто всегда
Были пустыми. Но я перестал узнавать дорогу.
Силы не было, время застыло.
Я точка без координат. Шесть голосов
Вдруг зашептались. Я слышал? Нет. Но ныло внутри. Чемодан стал горячим. Услов
Не услов, а реальность: он открывался
Сам. Крышка подпрыгивала. Я нажал
Рукой (не чувствуя). Он поддавался
С трудом. Тогда я сел на провал
Крыльца. И сказал тихо:
 
«Что вы хотите? У меня больше нет осязанья. Нет кожи.
Я не могу вас удержать. Не пилите
Меня. Я сам – ничто. Что же
Вы рвётесь?» И вдруг я услышал.
Нет, не ушами – я глух. А чем-то другим.
Шесть голосов. Они говорили. Я вышел
Из своего тела. Я стал серафим
Пустоты? Нет, я стал их ушами.
Они говорили:
«Верни нас. Мы не хотим лежать в темноте. Мы живы. Не стаями –
Поодиночке. Верни. Отпусти. Умолим».
 
Я понял: чемодан это тюрьма для чужих
Пустот. Я тюремщик. Я сторож.
Но сам я – пустой. И нет у меня никаких
Законов. Я открыл чемодан. Что гложет
Мою душу? Решение. Я выпущу всех.
Шесть голосов вылетели. Сначала один –
Женщина у окна. Её тихий смех
Разорвал тишины паутину. Она полетела к дому, где когда-то стояла у окна.
Второй – старуха. Знакомому ветру Вернулась она.
 
Третий – Бездетнова. К школе. К стульям.
Четвёртый – Щедрин. К своим отчётам.
Пятый – Пустосвятов. К пустым ульям
Церкви. Шестой – Шорохов. К своим воротам на базар. И все они улетели.
А чемодан захлопнулся. Пуст.
Я стоял на ветру. Мои веки
Не глядели – я слеп. Хруст
Сердца? Нет сердца. Я – пустота.
Но теперь чистая. Без чужих голосов.
Я то, что осталось, когда пустота
Стала просто пустотой. Без оков,
Без долга, без давления. Тишин,
Ты ничего не собрал. Ты дурак,
Который думал, что он властелин
Теней. А он – просто зрак,
Призрак, фантом. Я сел на траву
(Не чувствуя). Небо надо мной. Я слепой,
Но будто бы вижу. Я – на плаву
В пустоте. И это мой покой.
 
Всё кончено? Нет. Потому что я сам
Ещё не вернул себе то, что потерял.
Но голоса ушли по домам.
Я встал. И медленно зашагал
В неизвестность.
Чемодан пуст. Я пуст. И это – начало
Того, что будет. Тишин, не взимая
Ни с кого платы, иди. Отзвучала
Твоя песнь собирателя. Дальше – тишина.
Но не та, что в чемодане. А та,
Которая за душой. Ты у стены
Последней. Иди. Ни черта,
Ни Бога не бойся. Ты сам себе – суд.
Чемодан брось. Он больше не нужен.
Голоса ушли. Постучат, придут
Другие. Но тебе уже не до службы.
 
Ты – бывший Хранитель. Ты – Тишин.
Слепой, глухой, безвкусный, без запаха,
Без времени, без слёз, без кожи, один.
И это не беда, не рубаха
Последняя. Это – свобода.
Дальше – ничто.
Но это «ничто» – не бездна. Это порода,
Из которой растут. И никто
Не узнает, что будет. Даже я.
Тишин, ты у цели? Нет. Ты у края.
Иди. Ни зла, ни рая.
 
Глава 8. Публичное ничто.
 
Я стоял на площади. Город молчал.
Не тот ватный, глухой, а другой:
Беззвучный, но живой. Я не слыхал,
Но чувствовал – нет, не кожей, не той
Пустой оболочкой. А чем-то внутри,
Чего нет. Я пустота. Но пустота
Бывает разной. Моя – как утренний пир
Без хлеба. Я вышел на мост с того света.
Вокруг собирались люди. Те самые,
Кого я обокрал: женщина у окна,
Старуха, Бездетнова, Щедрин, Пустосвятов,
Шорохов. И Аглая. Она
Стояла с краю. Я их не видел –
Я слепой. Но знал. Они смотрели на пустоту,
Которая стоит перед ними. Я выстоял
Час? Минуту? Потерял ту черту.
 
«Вы пришли, – прошептал я (без голоса? нет, язык шевелился, но звука не издавал).
Они не слышали. Но мой хребет
Молчал. И тогда я упал.
Встал на колени. Без слёз, без рук,
Без глаз. Они видели? Да. Я – зрелище.
Пустота, которая сделала круг
По городу. И теперь – капище
Сама себе. Я сказал (без звука):
 
«Простите меня. Я воровал вашу боль,
Думал, что справлюсь. Что моя лавка
Не прогорит. Но я –ноль.
Я ниже нуля. Я – отрицательная величина.
Я думал, что собираю – а я вынимал
Души. Я – идиот. Моя вина
Не в жестокости – в том, что я не понимал:
 
Чужая боль не становится своей,
Если её положить в чемодан. Она
Чужая. Я пустой. Я злодей
По незнанию. Возьмите меня. Она
Нужна вам? Нет. Но я  здесь. Я – Тишин.
Слепой, глухой, безвкусный, без запаха,
Без времени, без слёз, без кожи, один.
Я – то, что осталось от человека. Рубаха
Последняя с меня снята. И я гол.
Простите».
 
Старуха подошла первой.
Она меня видела? Слепая. Зато
Она меня услышала. Где там – нервы?
 
Она сказала: «Встань. Не на коленях.
Ты вернул наш голос. Мы живы.
Мы тебя не прощаем – мы без сомнений
Входим в свои дома. Ты – наживы
Не искал. Ты – дурак. Но честный дурак.
Вставай. Иди. Ты своё отстрадал».
 
Она ушла. За ней остальные. Мрак
Рассеялся. Аглая стояла. Я ждал.
 
Она подошла. Взяла за руку.
Сказала:
«Ты ничего не украл у меня. Ты – моя завязь, которая лопнула. Всё твоё нутро –
Пустота. Но пустота эта – честная.
Ты не притворялся. Ты просто ошибся.
Вставай. Город теперь не убьёт. Шестерня
Запущена снова. Ты мне не приснился?»
 
Я помотал головой. Она ушла.
 
Площадь опустела. Я встал. Слепой,
Глухой, безвкусный, без запаха, без числа
Иду. Но теперь я домой.
 
Нет, у меня нет дома. Но я иду
Туда, где меня не ждут. Где меня нет.
Я – публичное ничто. В бреду
Или в трезвости – я не беру в расчёт.
 
Глава 9. Уборщик.
 
Прошло время. Я не знаю, сколько.
Я в школе. В той самой, № 3.
Я звоню в колокольчик? Нет, я дворник.
Мету коридоры. Моё ремесло – мести.
 
Я не вижу пыли – я слепой.
Не слышу метлы – я глухой.
Не чувствую рук – без осязания.
Не знаю, день или ночь – без времени.
Без вкуса, без запаха, без слёз. Но странно:
 
Мне спокойно. Я уборщик. Никто
Не замечает меня. Я тень на стене.
Дети ходят, учителя, тот, тот
Стулья принесли. Бездетновой нет. При мне
Школа жива. Я мою полы.
Не для денег, не ради похвал.
Я – функция. Часть этой мглы,
Которую город слепой не ждал.
 
Однажды в коридор вошёл парень.
Молодой. С чемоданом. Кожаный, старый.
Моим. Я замер. Он был как барин
Над пустотой. Он шёл не как стая,
А как охотник. Я хотел закричать:
«Не бери! Не начинай! Это ловушка!»
Но я немой. Я уборщик. Печаль
Моя беззвучна. Парень – игрушка
Судьбы. Он подошёл к учительской,
Сел на стул. Открыл чемодан. Тот
Был пуст. Я стоял в тени. Людской
Толпой он не видел меня. Вздохнул, что есть мот.
 
Я хотел дотронуться. Но осязанья нет.
Хотел крикнуть – нет голоса. Хотел взглянуть –
Нет глаз. Я – ничто. Я старый дед,
Который не сможет ему ничем помочь. Суть
Моя – быть тишиной за спиной.
Он встал. Закрыл чемодан. Ушёл.
А я стоял со шваброй. Стеной
Серой. Никто не пришёл. Никто не ушёл.
 
Только утром я снова мету.
Коридор. Второй этаж. Третий класс.
Я – уборщик. Я тот, на пустом листу
Точка. Тишин. Всё. Рассказ.
 
«Пустота»
 
Ты книгу кончил. Свет погас.
Но город, где бродил Тишин,
Не вымысел. Он здесь, сейчас,
Внутри тебя. И не спеши
Его забыть. Тупик-на-Гнилой –
Твоя душа в её глухой
Полночной тишине, где злой
Не тот, кто пал, а тот, кто сух.
 
Ты тоже собирал в свой плен
Чужие крики, страх и стыд.
Ты тоже думал: ты взамен
Их боли, ты их пилигрим.
 
Но вышло: пустота внутри,
А чемодан не кожа, плоть.
Ты от себя не убежишь, смотри.
Тишин не выдумка. Ты тот,
Кто ходит с ним. И площадь Пустоты
Не площадь, а твоя постель.
Аглаи голос не цветы,
А та, кто скажет:
 
«Не убей себя. Оставь чемодан там, где
Он был. Иди. Не собирай».
Ты это знал. Но в темноте
Ты сам себе и рай и край.
 
Никто не спасёт. Не ищи.
Никто не придёт. Не зови.
Остались только шаги и плащ
И пустота в твоей крови.
 
Тишин жив. Город не мираж.
Закрой страницу. Выйди в свет.
И помни: ты теперь пейзаж
Той самой тьмы, которой нет.

Конец

Легко подумать: я – спасатель.
Трудней понять: я – соучастник.