Дума о князе Михаиле Глинском. Немцевич

АППАРАТ ИЗДАНИЯ
к русскому переводу Ю. У. Немцевича
«Duma o kniaziu Michale Glinskim / Дума о князе Михаиле Глинском»
(с приложениями: Рылеев; вольное переложение переводчика; аудиоссылка)

Русский перевод, подготовка текста, комментарии и аппарат: Даниил Лазько
Дата фиксации редакции: 25 апреля 2026 года

1. ТИП ИЗДАНИЯ И ПРЕДЕЛЫ ТЕКСТОЛОГИЧЕСКОЙ РАБОТЫ
Настоящая публикация является научно-комментированным изданием перевода с указанием базового польского источника и с привлечением материалов рецепции (Рылеев; вольное переложение переводчика). Издание не ставит целью критическое восстановление авторского текста Немцевича по совокупности всех ранних изданий «Spiewy historyczne»; разночтения ранних печатей не коллируются систематически. Базовым принят текст перепечатки 1918 года, доступной по сканам и транскрипции.

2. СОСТАВ ИЗДАНИЯ (РЕКОМЕНДУЕМЫЙ ПОРЯДОК РАЗДЕЛОВ)
1) Выходные сведения. Составительская запись.
2) Список сокращений и сигл.
3) Редакционная заметка (принципы публикации).
4) Вступительная статья (жанр, поэтика, историческая канва, рецепция; декабристы).
5) Польский текст (оригинал) по базовому источнику.
6) Русский перевод (основной текст).
7) Комментарии и примечания (построфные и терминологические; с привязкой к нумерации).
8) Глоссарий.
9) Хронология.
10) Указатель имен и географических названий.
11) Приложение I: К. Ф. Рылеев. «Дума X. Глинский» (1822) (текст и при необходимости справка Рылеева).
12) Приложение II: Вольное переложение переводчика (датировка/статус).
13) Приложение III (по желанию): Параллели (Немцевич — перевод — Рылеев — вольное переложение) в 8–12 ключевых узлах.
14) Приложение IV (опционально): Исполнение/пение (ссылка).
15) Библиография.

3. ИСТОЧНИКИ ТЕКСТА (ПОЛЬСКИЙ ОРИГИНАЛ, РЫЛЕЕВ, АУДИО)
3.1. Базовый источник польского текста (copy-text)
Niewiadomska, Cecylia (oprac.). Jagiellonowie. W: Legendy, podania i obrazki historyczne. Warszawa: Gebethner i Wolff, 1918.
Подзаголовок/раздел: Duma o kniaziu Michale Glinskim.
Электронная публикация (Wikisource):
Дата обращения: 25.04.2026.

Оговорка об авторстве и рамке издания:
Автор текста думы: Julian Ursyn Niemcewicz.
Книжная рамка «Jagiellonowie» в составе «Legendy, podania i obrazki historyczne» дана в обработке/компиляции Цецилии Невадомской (как в издании 1918 года и его электронной публикации).

3.2. Контрольная навигационная страница тома и цикла (для проверки контекста)
https://pl.wikisource.org/wiki/Jagiellonowie
Дата обращения: 25.04.2026.

3.3. Источник текста Рылеева (для Приложения I)
Электронная републикация:
https://stih.su/ryleev-k-f-duma-x-glinskiy/
Дата обращения: 25.04.2026.

Редакторская оговорка:
Сайт используется как удобный электронный источник для чтения и предварительной верстки. Для строго академической публикации рекомендуется сверка текста Рылеева с авторитетным печатным изданием сочинений Рылеева или с первопубликацией 1822 года; если сверка не проведена, это отмечается в выходных данных Приложения I.

3.4. Аудиоссылка (если включается как приложение)
https://youtu.be/jju8efILxzA?si=7Svmu7SiRqyBq0j_
Дата обращения: 25.04.2026.
Оговорка:
Аудиоматериал приводится как свидетельство исполнительского (песенного/декламационного) бытования исторических песен и не является текстологическим источником.

4. СИГЛЫ (СОКРАЩЕНИЯ ДЛЯ АППАРАТА)
PL-WS1918 — польский текст по Wikisource (на основе издания: Warszawa, Gebethner i Wolff, 1918).
RU-TR — русский перевод (основной).
RU-FR — вольное переложение переводчика (Приложение II).
RU-RYL — К. Ф. Рылеев, «Глинский» (1822) (Приложение I).
Ист. — историческое примечание.
Перев. — переводческое примечание.
Ср. — сопоставление (польский текст / Рылеев / вольное переложение).
Топон. — топонимическое примечание.

5. НУМЕРАЦИЯ И ССЫЛОЧНАЯ СИСТЕМА
Текст состоит из 18 строф по 6 строк (итого 108 строк).
Принята нумерация строфа.строка: 1.1–1.6, 2.1–2.6, …, 18.1–18.6.
В примечаниях допускается дополнительная сквозная нумерация строк 1–108 (при необходимости для ссылок в статье/указателях).

6. РЕДАКЦИОННАЯ ЗАМЕТКА (ПРИНЦИПЫ ПУБЛИКАЦИИ)
6.1. Польский текст
Польский текст воспроизводится по PL-WS1918. Орфография и пунктуация сохраняются по электронной публикации; исправления допускаются только при очевидной технической ошибке, подтверждаемой по сканам. Любое исправление фиксируется примечанием «Испр.» с указанием основания.

 (Польский текст приведен без диакритических знаков в связи с техническими ограничениями платформы)

Julian Ursyn Niemcewicz
Duma o kniaziu Michale Glinskim

W okropnych cieniach pieczarow podziemnych,
Gdzie promien slonca nigdy nie dochodzil,
Kedy kaganiec, z srodka sklepien ciemnych
Zwieszony, blade promienie rozwodzil,
Glinski, znajomy z zwyciestw i niecnoty,
Liczyl dni smutne ciezkiemi zgryzoty.

Na czolo wiekiem i troski zorane
W nieladzie sniezne spadaly mu wlosy;
Oczy wydarte, krwia spiekla zalane,
W twarzy wyryte dlugich cierpien ciosy,
Na reku glowe pochylona wspieral,
Wzdychal i zale glebokie wywieral.

Przy nim wzor cnoty, wdziekow i urody,
Nadobna corka nieodstepna byla,
Powabem swiata, slodkiemi swobody
Dla nieszczesnego ojca pogardzila;
Dla niego chetnie w ciemnych lochach zyje,
W nich zorze zycia i pieknosc swa kryje.

Przerwij lzy rzewne, ojcze moj kochany!
Rzekla, — daj folge smutkom i bolesci;
Dlugo na reku twym ciaza kajdany,
Lecz i w wiezieniu nadzieja sie miesci:
Ostatki moze twej poznej siwizny
Spedzisz wsrod swoich, na lonie ojczyzny!

— Ojczyzny! — krzyknal — ach srogie wspomnienie,
Co wznieca meki zbrodni niezmazanych!
Robak zgryzoty toczy me sumienie
I sen oddala z powiek zmordowanych:
Jam ja najechal w nieprzyjaciol sile,
Mogez choc jedna miec spokojna chwile?

Czem czlowiek w swiecie moze miec przewage,
Czem sie stac wielkim w pokoju lub w wojnie,
Rozum, bogactwo, urode, odwage,
Wszystko natura zlala na mnie hojnie.
Zwycieskich laurow jeszcze bylem chciwy,
I te mi podal los zawsze zyczliwy.

Hordy tatarskie licznemi zagony
Wpadly do Litwy az ku Wolyniowi,
Niezmierne wszedy zabierajac plony,
Nie przepuszczaly ni plci, ni wiekowi!
Widziano w ogniach pysznych miast ostatki,
Porzniete dzieci i nieszczesne matki.

Wzruszon zniewaga, scigam najezdnikow,
Schodze obszernym lezacych taborem,
Uderzam w poczcie dzielnych wojownikow,
Bitwa juz z ciemnym konczy sie wieczorem,
A nurty Niemna, niewiernych posoka
Wezbrane, pola zalaly szeroko.

Krol Aleksander dokonywal zycia,
Domowi jego plakali wokolo,
Gdy wies przychodzi Tatarow pobicia,
On, zasepione rozjasniajac czolo,
"Z radoscia — rzecze — do grobu wstepuje,
Kiedy zwycieska Polske zostawuje".

Nadety pycha przez ten czyn tak glosny,
Nie znalem wodzy w zamiarach szalonych;
Rod Zabrzezinskich, zdawna mi nieznosny,
Napadlem w nocy, porznalem uspionych.
Wkrotce, gdy narod nie czynil, jak chcialem,
Ojczyzne z wojskiem obcem najechalem.

O wieczna hanbo! o wspomnienie smutne!
Widok braterskich orlow i pogoni
Nie zdolal zmiekczyc me serce okrutne,
Ani wytracic oreza z mej dloni;
Wsrod rozjuszonych obcych wojsk orszakow
Niestety! Polak walczylem Polakow!

Przy schylku walki, gdy pobojowisko
Zasiane trupy ujrzalem licznemi,
Scisnelo serce srogie widowisko,
I twarz sie lzami zalala rzewnemi.
Poznalem pozno, zem czynil odrodnie,
Prosilem krola, by darowal zbrodnie.

Nieprzyjaciele, sledzac me obroty,
Krok ten carowi odkryli zdradliwie,
On zal moj ciezki i powrot do cnoty
Zdrada mianowal; w zapalczywym gniewie
Wydarl mi oczy, krwia sie moja zmazal
I w tych okowach na wiezienie skazal.

Lat dziesiec zywy w tym grobie przetrwalem,
Nie dla mnie slonce i gwiazdy swiecily,
Ciemnosc, zgryzoty byly mym udzialem;
Lecz juz zwatlone opuszczaja sily,
Czuje, jak zimna krew sie w zylach scina,
I straszna smierci zbliza sie godzina.

Wkrotce te zwloki, ostatki mej nedzy,
Przysypiesz, corko, garstka obcej ziemi!
Okropny kraj ten opuszczaj czempredzej,
Szczesliwy, kto zyc moze miedzy swemi,
Narod nasz, znany przez wspaniale czyny,
Nie bedzie w dzieciach karal ojcow winy.

Widok ojczyzny nagrodzi sowicie
Spedzone w placzu dni pierwotnej doby;
Ujrzysz te szczyty, kedys wziela zycie,
Ujrzysz w swiatyniach przodkow twoich groby,
Lubych rodakow i przyjaciol tkliwych,
Mnie zlorzeczacych, lecz tobie zyczliwych.

Bodajby zgon moj, pelnen mak i trwogi,
Okropnym zostal Polakom przykladem!
Bodajby zaden w zemscie swojej srogi
Nigdy nie poszedl moich czynow sladem!
I coz ze zdrajca hanbe swa przezyje,
Gdy Polske kirem smiertelnym okryje?

Nieszczesny starzec, wyrzeklszy te slowa,
Okropnym jekiem przerazil wiezienie;
Na lono corki sniezna spadla glowa,
Juz czarne smierci okryly ja cienie.
Tak zginal Glinski, wyniosly i smialy,
Gdyby nie pycha, godzien swietnej chwaly.

6.2. Русский перевод

Ю. У. Немцевич
ДУМА О КНЯЗЕ МИХАИЛЕ ГЛИНСКОМ
Перевод с польского Даниила Лазько (2026)

СТРОФА 1
В ужасной тьме пещер в подземной той темнице,
Куда луч солнца дня вовек не доходило,
Где светильце со свода висело в сырой гробнице,
И между сводов тьмы свой бледный свет разводило;
Глинский, победам славный, но знавший и порок,
Считал печальные дни и тяжкий жизни срок.

СТРОФА 2
Черты лица его тревогами изрыты;
Вразброд спадали пряди густой его седины;
Глазницы вырваны — запекшейся кровью залиты,
И врезан в лик его след мук — одни глубины.
Он голову к руке в оковах подпирал,
Вздыхал — и жалобы из сердца изливал.

СТРОФА 3
При нем была она пример высокой чести;
Прекрасная дочь его неотступна была;
Соблазны мира все и сладостные прелести
Для бедного отца презрев, в темнице жила.
Ради него в тюрьме она скрывает свет;
В ней зорю юных лет и девы нежный цвет.

СТРОФА 4
«Прерви же слезы, отец, мой милый, мой любезный!
Дай горести уснуть и позабудь страданья;
Давно на длань твою лег тяжкий кайдан железный;
Но и в темнице есть приют для упованья;
Остаток поздних лет проживешь ты средь своих —
На лоне отчизны там, средь сограждан твоих!»

СТРОФА 5
«Отчизна!» — ах! — вскричал; восстало воспоминанье,
Что жжет во мне огнем злодейств незаглаженных;
Червь згризоты точит до дна мое сознанье,
И сон бежит долой с очей изнеможденных.
Я на нее пошел с врагами, не один:
Могу ль иметь покой хотя бы миг един?

СТРОФА 6
Чем человек в миру берет себе превaгу,
Чем стать великим в тиши иль в брани лютой доле,
Разум, богатство, красу и всю свою отвагу —
Природа все мне в дар слила по щедрой воле.
Победных лавров я был все еще алчен;
И рок ко мне всегда бывал благоволен.

СТРОФА 7
Татарских орд полки неслись, множа загоны,
В Литву ворвались вдруг до дальней той Волыни;
Везде сметали нив и гнали в даль полоны,
Не щадя ни пола, ни лет — горше полыни!
В огне — развалины град, и трупы их детей;
Рубили без пощад и жен, и матерей.

СТРОФА 8
Обидой возмущенный, гоню я супостатов;
Схожу на стан врагов в обширном том таборе;
Ударю в строй моих отважных тех солдатов;
И бой к вечерней тьме умолк в пустом просторе;
Неман неверных кровью взвился высоко;
Разлившись по полям, пошел он широко.

СТРОФА 9
Король Александр доживал последние дни житья;
Дом плакал вкруг него — все в замке рыдало;
Но весть пришла: татар постигло их побитье —
И, хмурый лоб подняв, он просветлел: чело сияло.
«С отрадой, — молвил он, — в могилу я вступлю,
Когда победоносной Польшу потомкам оставлю».

СТРОФА 10
Надутый славой дел, я не знал узды страстей;
В безумных замыслах не удержал себя;
Род Заберезинских пал жертвой мне мечей;
Нагрянул ночью — и спящих изрубил, губя.
И вскоре, коль народ не делал, как хотел,
С чужим войском отчизну я наезжал, как смел.

СТРОФА 11
О вечный стыд! о мука! знамена над страной родною
Не мог смягчить меня — ничто не смягчило;
Ни тайный глас души, ни клятва пред судьбою
Из злых моих рук меча ничто не исторгило.
В толпе чужих полков, озлобленных войной,
Увы — поляк поляков разил перед собой.

СТРОФА 12
Когда умолкнул бой на выжженной равнине,
И трупы увидал лежащие рядами,
Суровый вид тот мне пронзил всю грудь к кручине,
И слезы потекли по лицу моему струями.
Познал я поздно грех — и короля просил;
Простить мне злодеянья — к ногам его молил.

СТРОФА 13
Враги, следя мой шаг, царю донесли лукаво;
Он тяжкий мой возврат к добру изменой назвал;
И жаль мой, и возврат он счел притворством кроваво;
И в ярости слепой мне очи вырвал — покарал.
И в этих кандалах он мне назначил затвор;
И стал мне этот мрак как вечный приговор.

СТРОФА 14
Лет десять жив я здесь в могиле этой хладной;
Мне долей стали мрак и гнет тоски безрадной;
Не для меня ни солнце вверху не засияло,
Лишь тьма да згризоты — и сердце умирало.
Я чую: в жилах кровь стынет — конец придет;
И страшный час кончины все ближе мне идет.

СТРОФА 15
Скоро, дитя мое, над прахом мне рыдая,
Ты бросишь на меня горсть чуждой той землицы;
Скорей беги отсель, сей край навек кидая,
Ужасный край — беги за дальние границы.
Народ наш, славный дел, не мстит за грех отцов;
Не взыщет на детях их давних злых грехов.

СТРОФА 16
Вид отчизны воздаст тебе за дни страданья;
Узришь те высоты, где ты взяла дыханья;
Узришь в святых стенах прах предков — их гробницы,
И храмы — как для рода святейшие сокровницы.
Увидишь земляков — их ласковый привет:
Мне — проклинанье их, тебе — участья свет.

СТРОФА 17
Пусть смерть моя, полна мучений и тревоги,
Ужасным станет всем отчизне злым примером;
Да не пойдет никто моей же той дороги,
И в мести не дерзнет идти моим манером.
И что ж, что изменник свой стыд переживет,
Когда он Польшу всю смертельным киром обовьет?

СТРОФА 18
Несчастный старец смолк — и стоном потряс темницу,
И гулом отозвался подземный свод в тиши;
На лоно дочери — и враз поник в ее гробницу,
Уж черные тени смерти закрыли свет души.
Так Глинский пал — надменный, отважный был герой;
Когда б не гордость — был достоин славы вековой.

Перевод ориентирован на сохранение:
а) строфики (6 строк),
б) рифмовки ABABCC,
в) риторического рисунка (восклицания, вопросы, антитезы),
г) интонационной двухчастности строки (цезуры).
Если в тексте перевода используется знак «//» для обозначения цезуры, он трактуется как разметка переводчика/редактора и может быть снят в читательской редакции без изменения смысла.

6.3. Стилистика и лексика
Архаизмы и историзмы допускаются как элемент жанра исторической думы (например: супостат, полон, табор, кир, кайдан/кайданы, згризота) и поясняются в глоссарии.

6.4. Имена и топонимы
Имена и географические названия приводятся в традиционных русских формах; при первом упоминании в примечании указывается польская форма (например: Nemан — Niemen; Волынь — Wolyn; Глинский — Glinski; Zabrzezinscy — Заберезинские).

7. ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ (КРАТКАЯ РЕДАКЦИЯ ДЛЯ ПЕЧАТИ)
7.1. Жанр и функция
«Duma o kniaziu Michale Glinskim» — историческая дума (историческая песнь), сочетающая элементы баллады, исповеди и морализующего гражданского урока. Личная трагедия героя предъявляется как пример ответственности перед общностью и «отчизной».

7.2. Композиция
Текст рамочный: темница и дочь — затем ретроспективный монолог — затем смерть и мораль. Рамка (мрак, лампа, кандалы, увечье) задает ситуацию «последнего суда» и усиливает исповедальность.

7.3. Поэтика
Преобладает риторическая интонация (восклицания, вопросы, самообличение), система контрастов (свет/тьма, слава/позор, дар/падение, надежда/угрызение). Строфика шестистрочная, рифмовка ABABCC; польская метрика опирается на силлабическую традицию (типологически близкую к 13-сложной строке с цезурой), что поддерживает песенно-декламационный характер.

7.4. Историческая канва и художественная переработка
Исторический Михаил Львович Глинский (ок. 1470–1534) — сложная фигура пограничной политики ВКЛ и Москвы. У Немцевича биографический материал подчинен нравственной цели: воинская доблесть признается, но измена и война против своих осуждаются как грех против отчизны. Отдельные детали могут быть художественно сгущены ради трагического эффекта и ясности морали.

7.5. Рецепция в России: декабристы и Рылеев
Исторические песни Немцевича стали одной из жанровых моделей гражданской исторической поэзии в России начала XIX века. Рылеев в цикле «Думы» использует сходный принцип: история как нравственно-политический урок через драматическую сцену и монолог. Его «Глинский» (1822), нередко обозначаемый как перевод из Немцевича, фактически представляет собой свободную переработку: усилены гражданские интонации, расширен исторический комментарий, перестроены акценты. В настоящем издании Рылеев привлекается как свидетельство рецепции и жанрового переноса, а не как контроль точности перевода.

7.6. Масонский фон (только корректный минимум)
В образованной среде конца XVIII — начала XIX века масонские объединения могли служить каналом распространения этики морального самосуда, добродетели, служения и самоисправления; часть деятелей, связанных с декабристской средой, действительно соприкасалась с масонством. Однако выводить поэтику Немцевича или конкретный текст Рылеева непосредственно из масонства корректно лишь при наличии прямых документальных подтверждений. Поэтому масонство отмечается здесь как общий культурный фон эпохи, без утверждения прямой причинной зависимости.

8. КОММЕНТАРИИ И ПРИМЕЧАНИЯ (КАРКАС; С ТОЧКАМИ ДЛЯ ВАШИХ ВСТАВОК)
Примечания даются по строфам с возможностью уточнения по строкам (например: «к 11.1–11.3»). В ключевых местах допускаются параллели из RU-RYL и RU-FR (по 1–2 строки) с кратким пояснением различий.

К строфе 1 (1.1–1.6)
1) Kaganiec — светильник; единственный «живой» свет рамки подземелья.
2) Формула «победы и порок» (zwyciestw i niecnoty) задает двойную оценку героя уже в экспозиции.
Точка для параллели RU-RYL: экспозиция темницы.
Точка для параллели RU-FR: экспозиция темницы.

К строфе 2 (2.1–2.6)
1) Портрет строится на физических следах страдания как знаках нравственного распада.
2) Мотив ослепления (oczy wydarte) — кульминация наказания и символическая «слепота» изменника; Ист.: возможна художественная гипербола.

К строфе 3 (3.1–3.6)
1) Дочь — нравственный контрапункт и адресат исповеди; Ист.: фигура может быть поэтическим обобщением.
2) «Zorza zycia» — «заря жизни»: жертва молодости ради отца.

К строфе 4 (4.1–4.6)
1) Kajdany — кандалы; переводческие варианты и стилистическая разница (оковы, цепи, кайданы).
2) Мотив надежды в темнице подготавливает перелом строфы 5.

К строфе 5 (5.1–5.6)
1) «Ojczyzna!» — слово-триггер: отчизна из надежды превращается в источник муки.
2) «Robak zgryzoty» — «червь угрызения»: ключевой образ совести. При употреблении слова «згризота» (калька) дать Перев. примечание о намеренном сближении с польской формой.
Точка для параллели RU-RYL: «червь совести».
Точка для параллели RU-FR.

К строфе 6 (6.1–6.6)
1) Перечень природных даров — логика самообличения: чем больше даров, тем выше мера ответственности.
2) Los — судьба как внешний порядок благоволения/кары.

К строфам 7–8 (7.1–8.6)
1) Ист.: татарские набеги, полон, разорение пограничных земель.
2) Tabor — укрепленный лагерь.
3) Niemen — Неман: географическая деталь и символ кровавого воздаяния (поэтическое усиление).
Точка для параллели RU-RYL: эпизод набега (у Рылеева возможно иное именование орд).
Точка для параллели RU-FR.

К строфе 9 (9.1–9.6)
1) Король Александр (Aleksander Jagiellonczyk) — эпизод закрепляет «официальную» славу героя перед падением.

К строфам 10–11 (10.1–11.6)
1) Zabrzezinscy — Заберезинские: у Немцевича эпизод доведен до нравственного предела, служит приговору.
2) «Orlow i pogoni» — Орел и Погоня: гербы Польши и ВКЛ; символы «общего дома», не удержавшие героя.
3) «Polak … Polakow» — центральная мораль: братоубийство, война против своих.
Точка для параллели RU-RYL: мотив «разил сограждан».
Точка для параллели RU-FR.

К строфе 12 (12.1–12.6)
1) Топос «поле после боя»: зрелище трупов вызывает позднее раскаяние.
2) Просьба королю о прощении — знак пробуждения совести, не гарантирующий спасения.

К строфе 13 (13.1–13.6)
1) Car — обозначение московского властителя в польской традиции; важнее смысл власти и кары, чем титулатурная точность.
2) Мотив доноса: раскаяние сталкивается с политической подозрительностью.

К строфе 14 (14.1–14.6)
1) «Lat dziesiec» — художественная мера длительного заточения; при сопоставлении с русской биографической традицией и с Рылеевым возможны расхождения как различие поэтического времени и хроники.

К строфам 15–16 (15.1–16.6)
1) «Горсть чужой земли» — мотив смерти на чужбине, противопоставленный мечте возвращения.
2) «Народ не мстит детям» — гражданская этика: вина отцов не должна преследовать детей.
3) Отчизна как сакральная память (храмы, гробницы предков).

К строфе 17 (17.1–17.6)
1) Kir — траурное покрывало; русский архаизм «кир» точен.
2) Итоговая мысль: личное переживание стыда ничего не значит, если отчизна покрыта трауром.

К строфе 18 (18.1–18.6)
1) Замыкание рамки: эхо сводов, смерть героя.
2) «Gdyby nie pycha» — признание доблести при окончательном осуждении гордыни.

9. ГЛОССАРИЙ
Згризота (польск. zgryzota) — угрызение совести; гложущая тоска, внутреннее самоедство.
Кайдан/кайданы (польск. kajdany) — кандалы, оковы.
Супостат — враг (книжн.-архаич.).
Полон — плен; увод людей в плен после набега.
Табор (польск. tabor) — укрепленный лагерь, стан.
Погоня — герб Великого княжества Литовского: всадник с мечом.
Кир (польск. kir) — траурная ткань, покрывало.

10. ХРОНОЛОГИЯ (СПРАВОЧНЫЙ МИНИМУМ)
1506 — смерть Александра Ягеллона.
1508 — выступление/мятеж Глинского (в традиционной исторической канве).
1514 — взятие Смоленска московскими войсками (важно для русской версии биографии, отраженной у Рылеева).
1534 — смерть М. Л. Глинского.
1822 — публикация рылеевской думы «Глинский».
1918 — варшавская перепечатка (Gebethner i Wolff) в корпусе Невадомской, являющаяся базой для PL-WS1918.

11. УКАЗАТЕЛЬ (МИНИМАЛЬНЫЙ)
Имена:
Александр (Aleksander Jagiellonczyk).
Глинский, князь Михаил (Michal Glinski).
Заберезинские (Zabrzezinscy).
Немцевич, Юлиан Урсын (Julian Ursyn Niemcewicz).
Невадомская, Цецилия (Cecylia Niewiadomska) (составитель/рамка издания 1918).
Рылеев, Кондратий Федорович.

Топонимы:
Литва (земли ВКЛ).
Волынь (Wolyn).
Неман (Niemen).
Польша.
Москва/Московское государство.

12. ПРИЛОЖЕНИЯ
Приложение I. К. Ф. Рылеев. «Дума X. Глинский» (1822)
Редакторская помета:
Текст Рылеева публикуется как памятник русской рецепции Немцевича и пример жанрового переноса польской исторической песни в декабристскую гражданскую поэзию. Несмотря на обозначение как «перевода», произведение является свободной переработкой: усилены гражданские интонации, расширен исторический комментарий, перестроены акценты. В настоящем издании Рылеев используется для сопоставления поэтики и идеологии, а не для проверки точности перевода.

Под сводом обширным темницы подземной,
Куда луч приветный отрадных светил
Страшился проникнуть, где в области темной
Лишь бледный свет лампы, мерцая, бродил, —
Гремевший в Варшаве, Литве и России
Бесславьем и славой свершенных им дел,
В тяжелой цепи по рукам и по вые,
Князь Глинский задумчив сидел.

Волос уцелевших седые остатки
10 На сморщенно веком и грустью чело
Спадали кудрями, виясь в беспорядке:
Страданье на Глинском бразды провело…
Сидел он, склоненный на длань головою,
Угрюмою думой в минувшем летал;
Звучал средь безмолвья цепями порою
И тяжко, стоная, вздыхал.

При нем неотступно в темнице сидела
Прелестная дева — отрада слепца;
Свободой, и счастьем, и светом презрела,
20 И блага все в жертву она для отца.
Блеск пышный чертога для ней заменила
Могильная мрачность темницы сырой;
Здесь девичью прелесть дочь нежная скрыла
И жизни зарю молодой.

«О, долго ли будешь, стоная, лить слезы? —
Рекла она нежно. — Печали забудь!
Быть может, расторгнешь сии ты железы:
Надежда лелеет и узников грудь!
Быть может, остаток несчастливой жизни,
30 Спокоя волненье и бурю души,
Как гражданин верный, на лоне отчизны
Ты счастливо кончишь в тиши».

«На лоне отчизны! — воскликнул изменник. —
Не мне утешаться надеждою сей:
Страшась угрызений, стенающий пленник,
Несчастный, и вспомнить трепещет о ней.
Могу ль быть покоен хотя на мгновенье?
Червь совести тайно терзает меня;
К себе самому я питаю презренье
40 И мучусь, измену кляня.

Природа дала мне возможные блага,
Чтоб славным быть в мире иль грозным в войне:
Богатство, познанья, порода, отвага —
Всё с щедростью было ниспослано мне.
Желал еще славы и лавров победы;
Душа трепетала, дух юный кипел…
Вдруг поднялись тучей на Польшу соседы —
И лавр мне достался в удел.

Могольские орды влетели бедою:
50 Литва задымилась в пылу боевом —
И старцы, и жены, и дети толпою
Влеклися в неволю свирепым врагом;
И в пепел деревни и пышные грады;
И буйный татарин в крови утопал;
Ни веку, ни полу не зрели пощады —
Меч жадный над всеми сверкал.

Встревожен невзгодой, я к хищным навстречу
С дружиною храбрых помчался грозой,
Достиг — и отважно в кровавую сечу,
60 И кровь полилася, напенясь, рекой.
Покрылись телами поля и равнины:
Литвин и татарин упорно стоял;
Но с яростью новой за мною дружины —
И гордый могол побежал.

Боролся с кончиной властитель державный;
Тревогой и плачем наполнен дворец —
И вдруг о победе и громкой и славной
От Глинского с вестью примчался гонец.
Чело Александра веселость покрыла:
70 «Когда торжествует родная страна, —
Он рек предстоящим, — тогда и могила,
Поверьте, друзья, не страшна!»

Сим подвигом славным чрез меру надменный,
Не мог укротить я волненья страстей :-
И род Забржезенских, давно мне враждебный,
Внезапно средь ночи пал жертвой мечей.
Погиб он — и други мне стали вра
гами,
И, предан душою лишь мести одной,
Дерзнул я внестися с чужими полками
80 В отчизну свирепой войной.

О мука! о совесть — тиран неотступный!..
Ни зрелище стягов родимой земли,
Ни тайный глас сердца из длани преступной
В час битвы исторгнуть меча не могли!
Среди раздраженных, пылающих мщеньем,
И ярых и грозных душой москвитян,
Увы, к преступленью влеком преступленьем,
Разил я своих сограждан!..

Бой кончен — и Глинский узрел на равнине
90 Растерзанных трупы и груды костей;
Душа предалася невольно кручине,
И брызнули слезы на грудь из очей.
Не в пору познал я тоску преступленья!
Вся гнусность измены представилась мне;
Молил Сигизмунда проступкам забвенья,
Мечтал о родной стороне!

Но гений враждебный о тайне душевной
Царю в злое время известие дал,
И русский властитель, смущенный и гневный,
100 Раскаянье сердца изменой назвал:
Лишил меня зренья убийцы руками,
Забывши и славу и старость мою,
И дядю царицы, опутав цепями,
Забросил в темницу сию.

Лет десять живу я в могиле сей хладной;
Ни звезды, ни солнце не светят ко мне;
Тоскую, угрюмый, в душе безотрадной
И думой стремлюся к родимой стране.
Приметно слабею в утраченных силах,
110 Чуть сердце трепещет, немеет мой глас,
И медленней льется кровь хладная в жилах,
И смерти уж близится час.

О дочь моя! скоро, над гробом рыдая,
Ты бросишь на прах мой горсть чуждой земли.
Скорее, друг юный, беги сего края:
От милой отчизны жить грустно вдали!
Свободный народ наш, деяньями славный,
Издавна известный в далеких краях,
Проступки несчастных отцов своенравно
120 Не будет отмщать на детях.

Край милый увидишь — и сердца утраты
И юных лет горе в душе облегчишь;
И башни, и храмы, и предков палаты,
И сердцу святые гробницы узришь!
Отца проклиная, дочь милую нежно
И ласково примут отчизны сыны —
И ты дни окончишь в тиши безмятежной
На лоне родимой страны.

Пусть рок мой, исполнен тоской и мученьем,
130 Пребудет примером отчизны моей!
Да каждый, пылая преступным отмщеньем,
Идти не посмеет стезею страстей!
Да видят во мне моей родины братья,
Что рано иль поздно — измене взгремят
Ужасные сердцу сограждан проклятья
И совесть от сна пробудят!»

Несчастный умолкнул с душевной тоскою;
Вдруг стон по темнице — и Глинский упал
На дочери лоно седой головою,
140 И холод кончины его оковал!..
Так Глинский — муж Думы и пламенный воин —
Погиб на чужбине, как гнусный злодей;
Хвалы бы он вечной был в мире достоин,
Когда бы не буря страстей.[1]

[1]С. 1822, K9, тогда же вышла отдельным оттиском, НЛ, 1822, K 14. Представлена в ВО 7.VIII. 1822 г. (См. УР, стр. 418). Черновой автограф фрагмента — ЦГАОР. Как перевод из Немцевича, «Глинский» был отправлен Рылеевым, польскому поэту, который ответил на это любезным письмом (См. ПССоч, стр. 466-467, 774-778).

Год написания: 1822

Приложение II. Вольное переложение переводчика
Редакторская помета:
Вольное переложение публикуется как материал переводческой лаборатории и не претендует на построчное соответствие оригиналу. Оно может включать добавления, перестановки эпизодов и усиление публицистических акцентов.

СТРОФА 1
В ужасной тьме пещер // подземельной темнице,
Куда луч солнца дня // вовек не доходило,
Со свода вниз висел // в подземной сей гробнице,
Светильце меж сводов // бледный свет разводило;
Глинский победами // горд, но знавший порок;
Считал он дни тоски // и тяжкий жизни срок.
СТРОФА 2
Черты лица его // тревоги все изрыты;
Вразброд спадал на лоб // седой весь волос седины;
Глазницы вырваны; // кровью спёкшей залиты;
В лице лежали там // след долгих мук: глубины.
Он голову на длань // в оковах опирал,
Вздыхал и жалобы // из сердца изливал.
СТРОФА 3
При нём была она // пример высокой чести;
Прекрасна — и отцу // одна неотступная;
Соблазны мира все // и сладкие прелести
Мирские все услады // для отца презрев, недоступная;
Ради него в тюрьме // она скрывает свет;
В них зорю жизни всю // и девий прячет цвет.
СТРОФА 4
«Прерви слезу, отец // мой дорогой любезный!
Дай горести уснуть // и позабудь страданья;
Давно на дланях тех // лежит кайдан железный;
Но и в темнице // есть место упованья;
Остаток поздних лет // проведёшь средь своих;
На лоне отчизны // средь сограждан твоих!»
СТРОФА 5
«Отчизна!» — ах! — вскричал; // восстало воспоминанье,
Что жжёт во мне огонь // злодейств незагладённых;
Червь скорби точит мне // до дна моё сознанье,
И сон бежит долой // с очей изнемождённых.
Я на неё напал // с врагами, не один;
Могу ль иметь покой // хотя бы миг един?
СТРОФА 6
Чем человек в миру // берёт себе прев;гу,
Чем стать великим в тиши // иль в брани лютой доле,
Разум, богатство — и // красу и всю отвагу,
Природа всё мне в дар // слила по щедрой воле.
Победных лавров я // был всё ещё алчён;
И рок ко мне всегда // бывал благоволён.
СТРОФА 7
Татарских орд полки // неслись, множа загоны,
В Литву вдруг вломились // до далёкой Волыни;
Везде сметали нив // и брали в плен полоны,
Не щадя ни пола, // ни лет — горше полыни!
В огне — руины град, // и трупы их детей;
Рубили без пощад // и жён, и матерей.
СТРОФА 8
Обидой возмущённый, // гоню я супостатов;
Схожу на стан врагов // в обширном том таборе,
Ударю в строй моих // отважных тех солдатов;
И бой уже к ночи // стих в безлюдном просторе;
Неверных кровью Неман // взвился высоко;
Разлившись по полям // пошёл он широко.
СТРОФА 9
Но Александр-король // в недолгом царстве сгинул;
В венце Сигизмунд стал // рядить отчизны бремя;
Мне, гордому, печать // канцлерскую отринул;
И гнев в груди моей // взрастил дурное семя.
С Заберезинским я // вёл распрю столь давно;
Гордыня слепотой // затмила всё равно.
СТРОФА 10
В ночи нагрянул я, // обидой злой зрея,
В поместье, где он спал, // не чуя опаски;
Ворвался в дом его // один, не жалея,
И спящих зарезал // без суда и огласки.
Поляк — поляков бил, // своих же, без стыда;
Сей крови не отмыть // вовеки, никогда.
СТРОФА 11
Когда отчизна встать // против меня решила,
Покорности чужой // я предался невольно;
Московские полки // на Польшу наводила
Рука моя — и кровь // лилась в полях престольных.
Я жёг свои края, // где рос и возмужал;
Поляк — к чужим врагам // с поклоном приставал.
СТРОФА 12
Но небо не терпит // измены и без чести;
В Оршанских тех полях // рассеял Бог дружины;
Московский стан бежал, // и я, без войск, без чести,
Укрылся на Москве, // как раб, средь той чужбины.
В измене уличён // владыкой, что пригрел,
Я цепи заслужил // — и в мраке здесь сидел.
СТРОФА 13
Лет десять живу я // в могиле холодной,
Не для меня ни солнц // ни звёзд не засияло;
И тьма с згризотою // стала безысходной,
И час последний мне // уж близко предстояло;
Хладеет кровь во мне // — кончается мой срок;
И шепчет тьма: «вставай» // — уж близок мне мой рок.
СТРОФА 14
Скоро, дитя моё, // над прахом мне рыдая,
Ты бросишь горсть земли // чужой; беги чужбины;
Счастлив, кто меж своих // живёт, не врозь страдая,
Народ не мстит детям // за грех отцов родины;
Пусть смерть моя стране // звучит — суров завет;
Он пал на грудь твою // — и тьма закрыла свет.



Приложение III. Параллели (выборочные)
Редакторская помета:
Сопоставляются 8–12 узловых мест (темница; «Отчизна!»; згризота; набег; расправа; братоубийство; раскаяние; наказание; судьба дочери; «кир»; финальная мораль), чтобы показать различия между польским оригиналом, переводом и декабристской переработкой.

Приложение IV. Исполнение/пение (если включается)
Редакторская помета:
Ссылка на исполнение приводится как дополнительное свидетельство жанровой песенности исторических песен и дум.

Исполнение/пение: https://youtu.be/jju8efILxzA?si=7Svmu7SiRqyBq0j_ (дата обращения: 25.04.2026).

13. ПРАВА И АВТОРСТВО
Польский текст (Немцевич, 1758–1841) — общественное достояние.
Рылеев (1795–1826) — общественное достояние; при печати предпочтительна сверка по авторитетному изданию.
Русский перевод, вольное переложение и настоящий аппарат: Даниил Лазько, 2026.

14. БИБЛИОГРАФИЯ (МИНИМАЛЬНАЯ, ПРОВЕРЯЕМАЯ)
1) Niemcewicz, Julian Ursyn. Duma o kniaziu Michale Glinskim. В перепечатке: Niewiadomska, Cecylia (oprac.). Jagiellonowie. W: Legendy, podania i obrazki historyczne. Warszawa: Gebethner i Wolff, 1918. Электронная публикация: Wikisource. (дата обращения: 25.04.2026).
2) Niewiadomska, Cecylia (oprac.). Jagiellonowie. Wikisource. https://pl.wikisource.org/wiki/Jagiellonowie (дата обращения: 25.04.2026).
3) Рылеев, К. Ф. «Дума X. Глинский». Электронная публикация: https://stih.su/ryleev-k-f-duma-x-glinskiy/ (дата обращения: 25.04.2026).
4) Исполнение/пение: https://youtu.be/jju8efILxzA?si=7Svmu7SiRqyBq0j_ (дата обращения: 25.04.2026).


Литературный анализ оригинала (Ю. У. Немцевич, «Duma o kniaziu Michale Glinskim») с учетом перевода Даниила Лазько

Жанр и культурная функция
Дума Немцевича входит в корпус «Spiewy historyczne» и устроена как историческая песнь с отчетливой гражданско-дидактической задачей. Это не «летописный пересказ», а нравственно-патриотическая модель истории: прошлое подается как суд над поступком, а судьба исторического лица превращается в предупреждение потомкам. Для такого жанра характерны (1) сцена-положение (темница), (2) исповедальный монолог, (3) публичный вывод в финале. Важно, что «Spiewy» задумывались как тексты для звучания: мерность строфы и риторический рисунок рассчитаны на декламацию (и потому естественно, что сегодня находятся исполнительские следы).

Композиция: рамка, исповедь, приговор
Композиция строго рамочная.

1) Экспозиция (строфы 1–2): темница как «место приговора».
Польский текст открывается пространственной формулой: «W okropnych cieniach pieczarow podziemnych», где сразу задан «низ» (подземелье), «тьма» (cienie) и «ужас» (okropne). Внутри этой тьмы единственный свет — «kaganiec» («Kedy kaganiec… Zwieszony…»). У Немцевича свет не отменяет тьмы, а делает ее ощутимее: светильник — не спасение, а инструмент концентрации ужаса и одиночества.
Во второй строфе портрет доведен до предела телесности: «Oczy wydarte» (вырванные глаза), кровь, следы «dlugich cierpien ciosy». Это сразу задает не «биографический рассказ», а ситуацию крайнего нравственного напряжения.

2) Контрапункт дочери (строфы 3–4): частное милосердие против общественного суда.
Дочь названа как «wzor cnoty» и «nadobna corka», она добровольно выбирает темницу: «Dla niego chetnie w ciemnych lochach zyje». Ее реплика в строфе 4 говорит языком утешения и надежды («Lecz i w wiezieniu nadzieja sie miesci»). Композиционно это нужно, чтобы затем надежда была мгновенно перевернута в мучение.

3) Поворот «Отчизна!» (строфа 5): запуск исповеди.
Крик «Ojczyzny!» у Немцевича — точка взрыва памяти. Это не просто слово, а триггер самосуда: «ach srogie wspomnienie», «robak zgryzoty». У вас этому соответствует строфа 5: «Отчизна!… Червь згризоты точит…». Здесь запускается внутренний механизм думы: наказание прежде всего совестное.

4) Ретроспективная лестница вины (строфы 6–13).
Строфа 6 — риторический каталог даров (разум, богатство, красота, отвага) и судьбы (los), задающий масштаб падения: чем больше дано, тем страшнее злоупотребление.
Строфы 7–9 выстраивают «законную славу»: бедствие набегов, затем победа, затем признание умирающим королем Александром. Это высшая точка, после которой падение становится особенно отчетливым.
Строфа 10 — преступление (ночная резня), строфа 11 — кульминация нравственного ужаса: «Niestety! Polak walczylem Polakow!» (поляк против поляков).
Строфа 12 — позднее раскаяние на поле трупов.
Строфа 13 — наказание: «Zdrada mianowal… Wydarl mi oczy… skazal» (в поэтической логике: государственная кара + окончательная фиксация внутренней «слепоты»).

5) Финальный блок (строфы 14–18): смерть как общественный урок.
Строфа 14 фиксирует длительность ада: «Lat dziesiec zywy w tym grobie przetrwalem».
Строфы 15–16 переводят трагедию в будущее дочери и в тему памяти/родины.
Строфа 17 дает формулу-предостережение, строфа 18 замыкает рамку смертью и итоговой оценкой: «Gdyby nie pycha, godzien swietnej chwaly».

Микропоэтика языка: как работает риторика и синтаксис
1) Анафора и параллелизм как «песенная» пружина.
В финальных строфах Немцевич активно использует повторные синтаксические конструкции, которые усиливают декламационный эффект и делают мораль «неотвратимой».
Примеры:
— строфа 17: «Bodajby… Bodajby…» (двукратное пожелание-проклятие) задает ритм приговора, усиливая дидактику.
— строфа 16: «Ujrzysz… Ujrzysz…» (двойная анафора «увидишь») превращает утешение дочери в поэтическую «лестницу возвращения» к отчизне.
— строфа 15: «Wkrotce… Okropny kraj…» (ускоряющие маркеры близости конца и бегства) формируют нервную предсмертную настойчивость.

2) Риторические восклицания и обращение как форма публичного суда.
Важнейшие смысловые узлы выражены не описательно, а восклицательно: «Ojczyzny!», «O wieczna hanbo!», «Niestety!». Это не украшение, а способ перевести частную историю в гражданскую трибуну.

3) Слова-формулы (лексические «якоря»), которые держат мораль.
У Немцевича есть несколько формул, вокруг которых склеена этика текста:
— «robak zgryzoty» (совесть как физическая разъедающая сила),
— «Polak… Polakow» (братоубийство как максимальная вина),
— «kir» (общенациональный траур как итог измены),
— «Gdyby nie pycha» (финальная редукция всей биографии к причине: гордыня).

4) Контраст «плоть / гражданская категория».
Текст постоянно переключается между телесностью (кровь, трупы, цепи, слепота) и абстрактными категориями (cnota, zdrada, ojczyzna, nadzieja). Именно это создает эффект «истории как суда»: идея переживается через тело.

Фигура дочери: не просто контраст, а моральный механизм
Дочь в думе — не второстепенная «сентиментальная» деталь. Она выполняет сразу несколько функций.

1) Она удерживает человеческое измерение в пространстве приговора.
Пока рядом дочь, герой не превращается в чистую эмблему изменника: сохраняется ситуация личной связи и последнего разговора.

2) Она вводит тему милосердия, которое не отменяет правосудия.
Ее верность — это возможность сострадания к виновному, но поэма показывает границу: сострадание не стирает вины перед отчизной. Отсюда и формула строфы 16: «Мне — проклинанье…, тебе — участья свет».

3) Она связывает мораль думы с будущим (с потомками).
Через дочь звучит идея коллективной этики: «народ не мстит за грех отцов» (в оригинале: «Nie bedzie w dzieciach karal ojcow winy»). Это важно: думе нужно не только наказать изменника, но и оградить невиновных, показать справедливость как принцип.

Оригинал и перевод Даниила Лазько: точечное сопоставление на уровне слов и интонаций
Перевод Даниила Лазько в целом сохраняет жанровый каркас: 18 строф по 6 строк, рифмовку ABABCC, высокую риторику и основную моральную траекторию.

Ниже — несколько ключевых точек, где видно переводческое решение (с сохранением или сдвигом оттенка):

1) kaganiec.
Оригинал: «kaganiec… Zwieszony, blade promienie rozwodzil».
Перевод: «светильце со свода… свой бледный свет разводило».
Решение точное по смыслу и по образу: сохраняется «подвешенность» света и его «бледность».

2) robak zgryzoty.
Оригинал: «Robak zgryzoty toczy me sumienie».
Перевод: «Червь згризоты точит до дна мое сознанье».
Выбор кальки «згризота» (вместо привычного «угрызение совести») повышает филологическую точность и сохраняет интонацию «инородного» слова, но требует (и у вас уже предусмотрено) глоссарного пояснения. В сочетании с глоссарием это выглядит сильным решением, потому что сохраняет именно немцевичевскую формулу, а не заменяет ее нейтральной русской абстракцией.

3) orlow i pogoni.
Оригинал (строфа 11): «Widok braterskich orlow i pogoni…».
Перевод: «знамёна над страной родною…».
Здесь происходит осознанное обобщение: гербы (Орел и Погоня) заменены общим образом знамен. Это уменьшает историческую конкретику (гербовую символику союза Польши и ВКЛ), но сохраняет общий смысл: символы родины не остановили преступление. Для «полного» издания это место особенно важно для примечания, чтобы читатель знал, что именно стоит в оригинале.

4) Polak… Polakow.
Оригинал: «Niestety! Polak walczylem Polakow!».
Перевод: «Увы — поляк поляков разил перед собой».
Смысловая кульминация сохранена: братоубийство выражено так же жестко и афористично.

5) kir.
Оригинал: «Gdy Polske kirem smiertelnym okryje».
Перевод: «Когда он Польшу всю смертельным киром обовьет?».
Русское «кир» — точный архаизм, удачно удерживающий польскую культурную деталь. Это редкий случай, когда русская архаика оказывается не «приблизительной», а именно эквивалентной.

6) Финальная формула.
Оригинал: «Gdyby nie pycha, godzien swietnej chwaly».
Перевод: «Когда б не гордость — был достоин славы вековой».
Моральный итог сохранен: признание доблести с одновременным безусловным осуждением причины падения (pycha/гордость).

Рецепция: Рылеев, декабристы и «перевод как переработка»
Для публикации рядом с Немцевичем материал Рылеева нужен не как «второй перевод», а как документ рецепции и жанрового переноса. Историческая песнь у Немцевича (история как моральный суд) становится одной из моделей русской гражданской думы. В декабристской среде история часто выступала языком для разговора о долге, совести и ответственности; поэтому мотивы темницы, исповеди и «гражданского приговора» оказались особенно продуктивными. На этом фоне ваш перевод фиксирует именно Немцевича, а приложение с Рылеевым показывает, как тот же сюжет меняет тон и задачу в русской традиции.

Итог (вывод)
Дума Немцевича построена как публичный нравственный суд, где художественные средства (рамка темницы, лампа-kaganiec, телесная предельность страдания) работают не ради «ужаса», а ради ясного гражданского вывода. Моральный центр текста выражен формулами-ударами: «robak zgryzoty» (внутренняя казнь совестью), «Polak… Polakow» (братоубийство как верховная вина) и финальное «Gdyby nie pycha» (гордыня как причина крушения). Перевод Даниила Лазько сохраняет жанровую природу оригинала (строфику, риторический накал, ключевые формулы и историзирующий регистр), а включение Рылеева и вольного переложения в приложения дает читателю возможность увидеть целостную историю сюжета: от польской исторической песни как модели гражданской памяти до русской декабристской переработки и современной переводческой интерпретации.