Данте Алигьери - Божественная Комедия - Ад Canto 4

Глубокий сон, сковавший разум мой
прервал раскат, молниеносный гром,
я вздрогнул словно невиновный тот,
что изнасилован, и встал в свой рост.
Я отдохнувшим огляделся, там
пытливо, пристально пошел искать
хоть что-нибудь знакомое, но нет.
И точно, я стоял, подперши край
скорбной долины – страшной бездны той,
откуда доносился грома гул
бесчисленных стенаний, глубока,
густыми тучами окутана река, –
напрасно дно пытался я постичь.

«Теперь сойдем в тот самый мир слепых,» –
начал Поэт, смертельно побледнев, –
«я первым, ты последуешь за мной».

Заметив, как переменился цвет
его лица небритого впотьмах,
я молвил: «Как идти вперед, ведь страх
одолевает бурого тебя?
Мой Утешитель, ведь боишься ты».

От отвечал: «Страданье душ внизу
окрашивает жалостью ланит
небритость, думаешь, что это страх.
Пойдем же дальше, долгий путь идет,
нам надобно скорее, поспешить».
Сказал он это, двинулся вперед.
Переступив черту, повел с собой,
как по границе первого кругов,
кругов, что окружают бездну ту.
И здесь, как уловить пытался слух,
не раздавалось жалоб – только вздох
один, что содрогался воздухом.
Он порожден не пытками, а толп
горючей скорбью сразу охватив
мужчин, и женщин, и младенцев тож.
Тогда мой кроткий Проводник сказал:
«Не хочешь ли узнать кто это здесь?
Кого ты созерцаешь в тишине?
Но прежде, чем пойдем, хочу, чтоб знал,
те души не повинны во грехе,
и если недостойность совершив
то пользы нет, крещения не взяв.
Не приняли крещения они
у врат, ведущих к вере, жили все
до светлого Евангелия и
не ведали как Богу услужить;
И к их числу принадлежу и я.
За эти лишь изъяны мы давно
осуждены, и ни иное зло.
Лишь тем мы здесь терзаемы, живя,
мы жаждем не мечтая, не любя.»

Так скорбь мне сердце сжала, ибо знал,
в том Лимбе пребывает много душ,
достойных высшей чести.  «Мне скажи,
почтенный Отче! – начал снова я,
стремясь к полнейшей ясности тогда,
в той вере заблужденье держит вверх, –
скажи, случалось ли когда-нибудь,
чтоб кто-то собственным ли подвигом
иль чьей-то милостью оттуда шел
и был блаженства удостоен навсегда?»

Проникнув в тайный смысл моих речей,
от отвечал: «Я был в том царстве душ,
когда увидел, как пришел к нам Тот,
кто мощью был велик и чья глава
венцом была увенчана златым,
терновым словно мученика куст.
Он вывел тень Адама праотца
и Авеля, и Ноя – сыны все;
и Моисея – праведник, чей сон
испытан был на веру испокон.
И Царь Давид, Израиль и Рахиль –
ту, что так тяжко в горе добывал,
и многих прочих, коих Он вознес
к блаженству вечному, ты просто знай:
ничья душа спасенной не была.

Пока он говорил, мы дальше шли
и проходили сквозь зеленый лес.
Так называю рощу травных душ
теснящую плотнее, вот уж мы
от выси были так недалеко,
как различил сияние огня
темневшим полушарием луны.

Хоть были мы покуда далеко,
но я уже отчасти разглядел:
то место занимали племена
как тени облеченных высших благ,
высокой честью все наделены.
«О ты, ценитель знаний и искусств!
Кто эти люди, кто заметил их?
Стоят особняком от остальных».

И он ответил: «Слава их имен,
что эхом тянется в миру земном
стяжала милость голубых небес,
вознесших их, услышал голос я:
«Почтите Барда, тень вернулась к нам!»
Едва умолк тот звук, как увидал
могучих духов, подходящих к нам;
На лицах нет ни скорби, ничего.

Так начал добрый мой учитель: «Зри,
тот, кто идет пред ними словно царь
в руке несет непобедимый меч –
Гомер он, величайший из певцов,
за ним – Флаак, в сатире выше всех,
третий – Назон, последний – сам Лукан.
Поскольку все они по имени,
что носят, ты меня тогда назвал,
то воздают мне честь, и правы в том».

Увидел я поэтов институт,
великих песенников славный ход.
Тех, кто парят над миром как орлы.
После беседы краткой все они
улыбками радушными маня,
приветствовали так же и меня.
Еще не все.  Высокой честью мне,
оказанной, возданной, было то,
что я средь группы шествовал шестым.

Светящийся маяк во мгле сиял,
а мы шли дальше снова говоря,
о том, что было бы уместнее
оставить мне невысказанным в час,
когда пишу об этом.  Мы пришли
к великолепному особняку.
Семь раз тот замок рвами окружен,
стеной высокой и большим ручьем
хрустальным, но прошли по суше мы.
Затем... затем прошли сквозь семь ворот
в компании все тех же мудрецов
на луг с живой и свежей зеленью.

Там жил народ, который все любил
и с восхищением на все смотрел,
оглядываясь так вокруг себя
и обладая властью всех и вся.
Лишь редко молвили слова они,
но мелодичны, как ручья глотни.

Мы удалились в сторону туда,
где каждый и представился в красе.
Невозмутимые, равнин эмаль
зеленая тех духов подняла.
И я в почтении пред ними был.
Электру там увидел я среди
тех многих, Гектор был и сын Анхис
и с зорким взглядом Цезаря был он
с Камиллой, полностью вооружен.
Поодаль – старый, мудрый царь Латин,
сидящий рядом с дочерью своей,
преследовавший Таквиния был.
Лукрецию, жену Катона Мар-
цию, с Корнелией и Юлей, и

один свирепый видимый Солдан.

Затем еще немного подняв бровь,
увидел я владыку той толпы,
сидевшего средь философских свит.
Все восхищаются и все поют.
Заметил я Сократа.  Вот Платон,
ближайший положением к нему;
Властитель мира дивный Димокрит,
и Гераклит, и Эмепдокл, Фалес,
Анаксагора, и Зенон, Диоскорид,
так в тайных знаниях природы и
всего, все разбираются они.
Орфея я заметил, был и Лин,
и Туллий, нравственный Сенека был,
Эвклид, и Гиппократ, и Птолемей,
Галенус, Авицен и, кто создал
обширный комментарий – Аверрос.

Попытка тщетна говорить о всех,
обширна и настойчива, мои
слова и не дотягивают до
того, о чем задумал я сказать.
И шесть соратников расходятся тогда.
Мой мудрый проводник ведет меня
из безмятежного да в климат бурь
вечно терзаемый и я иду туда,
в то место, где не брезжит белый свет.