Румынский Гений последний Романтик М. Эминеску

                «Румынский Гений – последний Романтик» (страницы  жизни и творчества Михая Эминеску (Молдавия – Румыния).
               
             ______________________________________________________

     ______________________________________________________

Михай Эминеску, 15 января 1850 г., с. Ипотешть (рядом с городом Ботошаны, нынешняя Румыния) – 15 июня 1889 г., Бухарест (Румыния).


                «…один богоизбранник сумеет возмутить из океана человеческих дум громадный вал, который, покинув тёмные пучины вод, вознесётся сквозь клубящиеся облака мышления в сферу той Одинокой звезды, что зовётся гением. А люди… покажите им скверну будущего – и они устрашатся.  Явите им, куда они придут, ежели будут жить по-старому, -- и они отшатнутся…»

                Михай  Эминеску.

                «…я хотел бы, чтобы человечество уподобилось призме, единственной, сияющей, пронизанной светом, заключающем в себе множество красок. Пусть же станет оно радугой в тысячу цветов. Народы – цвета человечества, и различия между ними столь естественны и легко объяснимы, как объяснима ввиду известных обстоятельств, разница между отдельными людьми. Сделайте так, чтобы все эти грани были равно ярки, равно блистательны, равно наделены светом, который их сформирует и без которого они исчезли бы в пустотах небытия, -- ибо во тьме несправедливости и варварства нации равны лишь в жестокости и скотстве, фанатизме и невежестве; довольно будет свету отразиться в них – и они тотчас заиграют живыми переливами палитры. Душа человека – волна, душа народа – океан…»

                Михай Эминеску.   

                Михай Эминеску – Величайший Гений молдавской и румынской поэзии за всю её историю. Его имя считается святым для любого румына или молдаванина. Классик румынской литературы, основоположник современного румынского литературного процесса и один из светочей румынского культурно-национального возрождения, творец национального гимна Румынии и тончайший лирик, а также человек энциклопедических  знаний, не только великий Поэт, но и выдающийся прозаик, яркий публицист, находящийся на острие тенденций  и проблем эпохи – Эминеску может сделать честь любой нации и любой культуре.
                Всё, написанное Им – так же отличается от творчества Его молдаво-румынских предшественников, даже наиболее крупных из них – Василе Александри, Григоре Александреску, Димитрие Болинтиняну и др., как отличается дом, пусть и просторный, от Поля – Простирающегося далеко – Далеко, и ты не знаешь, где Оно кончается – твои глаза не видят конца (а есть ли он вообще – у Простора?) -- глаза человека с обычным зрением. Поле Эминеску уходит во Вселенную – Оно -- Необъятно ----

Как разъярился океан могучий!
В упругий жгут свивает непогоду,
Арканом волн захлёстывает тучи
И тщится их низвергнуть с небосвода.

Напрасно молнии  луны свободу
Обороняют пламенем летучим,
В ответ валы вздымаются всё круче,
И крепость звёздную штурмуют воды.

Но не хватает силы океану…
Ворча, он отступает, утомлённый,
Волна волне зализывает раны.

Вот он уснул. Но даже в грёзе сонной
Не расстаётся он с луной желанной,
Со звёздами и с ясным небосклоном.
               
                (пер. А. Эфрон).

Не знают многие, что значит горе,
Они живут в усладе и веселье,
В беспечности, в каком-то лёгком хмеле:
Им всё дано, для них сверкают зори.

Скажи мне, девушка с мечтой во взоре,
Похож ли я на них? О, неужели
Тебя они, как я, постичь сумели?
Ты для меня – маяк на тёмном море.

Исчез бы я во мраке безвозвратно,
Вся жизнь моя была случайной пеной,
Не знал я чар природы благодатной,

Но встречи миг настал благословенный –
И скорбь людей мне сделалась понятной,
И я соединён со всей вселенной.

                (пер. Н. Стефановича).

                Повторяю, Михай Эминеску – Поэт не национального масштаба: по справедливому замечанию одного из писавших о румынском Гении – под его стихами был бы счастлив поставить свою подпись любой из великих Поэтов мира.
                Эминеску  -- последний Великий Романтик европейской поэзии – «Не прельстит меня холодный// Классицизм и строгий антик: // Безразличен к искушеньям, // Я и был, и есть романтик» (пер. А. Бродского), -- писал Эминеску в стихотворении 1876 г.
                «Это случилось, -- пишет Ираклий Андроников, -- спустя почти сорок лет после того, как романтическое искусство в других странах уступило место новому направлению. Но явились стихи Эминеску, и засверкали ещё не открытые, неведомые дотоле краски, вновь ожили романтические чувства и романтические раздумья – о вечности;  о времени, о пространствах, о бессмертии, о судьбе. И открылась романтизму новая, ещё не изведанная страна – с её неповторимым обликом, её героической историей, её самобытностью, богатством её поэтического фольклора…»

                Звёзды – огни
Блещут далёкие
И одинокие
                Гаснут они.

                Знак издали –
Мачты качаются,
И отправляются
                В путь корабли.

                Тени громад
Гладь серебристую,
Море волнистое
                Вновь бороздят.

                Вот журавли
Высь поднебесную
В даль неизвестную
                Пересекли.

                Нет ничего…
Это стремление
К бегу, к движению –
                Сущность всего…

                Ландыша цвет,
Юность беспечная,
Жизнь быстротечная –
                Были и нет.

                Крылья несут
Счастье пугливое,
Миги счастливые
                Не подождут.

                Я ещё жив.
Ангел пленительный,
Слышишь томительный
                Страстный призыв?!

                Нам суждено
Только мгновение.
Взять наслаждение
                Разве грешно?

                (пер. Ю. Кожевникова).

                Родился будущий поэт 15 января 1850 г. в селе Ипотешть, рядом с городом Ботошаны (территория нынешней Румынии). Его отец, Георге Эминович (а Эминовичи были армянами) вышел из крестьян и за время службы управляющим у бояр сумел скопить некоторую сумму денег, однако недостаточную для покупки имения (а это была его мечта – стать землевладельцем). И только женившись на Ралуке Журашку – получив за неё приданое – смог купить землю около села Ипотешть.
                Трогательным было отношение Михая к маме – он питал к ней любовь, которая позже отразится в стихотворении «О мама» (я его дам позже – после стихов 1879 г.), когда любимой мамы давно уже не будет на свете… Уже в наше время в честь матери Поэта была выпущена почтовая марка.
                Детство Михая прошло в селе Ипотешть, на лоне природы, в постоянном общении с местными крестьянами. И всю жизнь Поэт будет относиться с глубоким уважением к простым людям – будет сочувствовать их обездоленности – та самая трещина, прошедшая через сердце, о которой писал Великий немецкий Поэт Генрих Гейне… Любя свой родной народ, Эминеску ценил и народную литературу. Интересны Его размышления об этом: «Под народной литературой подразумевается не что иное, как думы и создания самого народного воображения или же творения, образованных представителей народа, которые настолько сроднились с народным ви’дением и пониманием, что если бы он и не создал эти творения, то он мог бы их создать.» У самого Эминеску есть такие стихотворения: напр., поэтическая сказка «Сказочная королева»:

Серебрясь, луна рождает
Белоструйные туманы,
И они плывут над полем,
И светлы, и легкотканны.

А цветы на посиделках
Рвут обрывки сети чёрной,
На одежды ночи нижут
Самоцветов ярких зёрна.

Над озёрной тихой гладью,
Тенью облачной одетой,
Где колышутся, сменяясь,
Струи мрака, струи света,

Отводя камыш рукою,
Девушка стоит безмолвно,
Красные бросает розы
В зачарованные волны.

Чтобы вызвать чей-то образ,
Наклонилась над водою:
Ведь закляты эти воды
С давних пор святой Средою.

Розы девушка бросает,
Чтобы тень явилась чья-то:
Ведь издревле эти розы
Пятницей святой закляты.

Смотрит… Золотятся косы
В лунном трепетном сиянье,
В голубых глазах мерцают
Все легенды, все сказанья.

                (пер. Ю. Нейман).
 
             Вообще, сказок в стихах у Великого Поэта много. Мы к ним ещё вернёмся. Поговорим  и о молдаво-румынском фольклоре в Его произведениях. Сейчас же продолжим рассказ о детстве будущего поэта, о его семье.
               Семья была большая – одиннадцать детей (Михай – седьмой). Первоначальное образование мальчик получил дома под руководством отца. Отец считал, что мальчикам придётся пробивать себе в жизни дорогу, поэтому им нужно дать образование, а девочкам ничего не нужно знать, кроме домашнего хозяйства, но зато они должны иметь хорошее приданое – ведь им предстоит замужество. Такой консервативный отец! И когда пришло время –  оно пришло, по мнению отца, в 1858 г. – Михаю было 8 лет – отец послал сына в Черновцы, в греко-восточную начальную школу. По её окончании он поступил в немецкую гимназию – в этой гимназии до него учились его старшие братья. Вдали от родных мест Михай тоскует по ним, и в 15 лет пишет одно из первых своих стихотворений – «На чужбине».

Когда всё расцветает и всё вокруг ликует,
Когда все веселятся и светел ясный день,
Одно уныло сердце, страдает и тоскует,
И рвётся к дальним нивам родимых деревень.

Моё тоскует сердце в невыносимой боли,
Душа поёт, страдая, исхода нет тоске.
Измученное сердце томится, как в неволе,
Душа изнемогает в скитаньях, вдалеке.

Родимую долину хочу увидеть снова,
Услышать плеск хрустальный прозрачного ручья,
Бродить по лабиринту средь сумрака лесного,
Увидеть всё, что в детстве любил так нежно я.

Хотел бы я, как прежде, в долине той укромной
Крестьянские хатёнки приветствовать опять
И снова приобщиться к их жизни мирной, скромной,
Их радости простые и горести встречать.

Хотел бы я построить среди родной долины
Такой же деревенский уютный, тихий дом,
Я из окна смотрел бы на дальние вершины,
Где тучи громоздятся и громыхает гром.

Хотел бы я увидеть в цветах родное поле,
Что для меня соткало дни счастья и любви,
И слышало мой голос мальчишеский на воле.
И видело все игры, все шалости мои.

Там средь родного поля журчащей речки ропот,
Там певчих птиц концерты в лесной глухой тиши.
Ритмичный шелест листьев, как чей-то нежный шёпот,
Будили б томный отклик в мечтах моей души.

Да, был бы я счастливым, когда бы очутился
На родине любимой, к родной земле припал
И пламенною мыслью, как в юности, стремился
Осуществлять мечтаний высокий идеал.

И даже смерть, чей облик и страшное явленье
Пугает всех живущих, как воплощенье зла,
Меня б там усыпила легко, как сновиденье,
И к облакам и тучам в мечтах перенесла.

                (пер. М. Зенкевича).


                Михай был нерадивым учеником – несколько раз убегал из гимназии и в 1863 г. вообще ушёл из неё, так гимназию и не окончив. А в 1866-м, из-за тяжёлого материального положения, поэт и вовсе был вынужден прервать учение. Начинается период бродяжничества – один из самых тяжёлых в его жизни. Но прежде чем рассказывать об этом периоде жизни Поэта, я расскажу о том наиболее ярком и значительном, чем было отмечено его пребывание в Черновцах (т. е. до 1863 – 1866-го г.).
                Первое событие – знакомство с Ароном Пумнулом, преподававшем в гимназии румынскую словесность. Он был настолько влюблён в родную литературу, что создал шеститомную антологию, названную им «Румынская лепта» -- в ней  литературные тексты сопровождались биографическими справками. Национальная  литература в Румынии в то время только начиналась: первый великий национальный поэт Василе Александри был в 1850-е и 1860-е г. г.  в расцвете сил  и своего огромного таланта;  а будущие классики румынской литературы – великий прозаик Иоан Славич и величайший  сатирик – драматург и прозаик Ион Лука Караджале принадлежали к одному с Эминеску поколению, и ещё не начали свой путь в литературе.  Если можно так выразиться – многие будущие вершины были всего лишь пригорками, и  их пока что никто не видел, а многих и вообще не было – не родились ещё!  А благодаря  антологии Пумнула и его урокам будущий большой Поэт узнал далёкое прошлое родной словесности и то наиболее яркое и значительное, что было в ней до его рождения.
                Ещё одно яркое событие жизни Эминеску, происшедшее в 1966 г. – приезд в Черновцы на гастроли театральной труппы Фанни Тардини. Репертуар этой труппы был полностью составлен из пьес румынских драматургов. Эминеску впервые услышал румынский язык, звучащий со сцены, и был заворожён. Воздействие родного языка – патриотическое, эстетическое было так велико,  магия национального искусства, так подействовала на душу юноши, что он колесит с актёрами  по Румынии. К этому периоду его жизни мы ещё вернёмся. А сейчас – снова – об Ароне Пумнуле, дорогом Учителе будущего великого Поэта.  Патриотизм юного поэта возрастал во многом благодаря патриотизму Арона Пумнула – Учитель был как Хороший Садовник для Ученика; и дело здесь не только в любви к родной литературе. – Учитель жил на самой окраине Австро – Венгрии (была такая мощная империя тогда), и австрийское правительство угнетало народности, жившие на Буковине (а черновцы – город на Буковине), в т. ч. и румынский народ. Свои патриотические взгляды Арон Пумнул мог излагать только перед учениками, и, я думаю, что Михай был одним из самых преданных его слушателей. Ненависть к поработителям родного народа пройдёт через всю жизнь Поэта и отразится и в Его поэтических произведениях, и в Его прозе: напр., в неоконченном романе «Изверившийся дух».  Показано, как мадьяры (т. е. венгры) во время революции 1848 г. сражаются с румынами, и им противостоят патриоты, которые тоже не жалеют врага. Арон Пумнул был участником тех событий, а роман Эминеску написан как раз от имени участника революции – патриота. --- Юный поэт, родившийся после революции, знал о ней, конечно же, со слов Учителя.

            Михай Эминеску. Из романа «Изверившийся дух»:
                << Пришла осень и позолотила «кодры» (молдавское «кодры»  – вековой дремучий лес – В. К.) на плечах старых гор, туманы на их вершинах становились всё гуще… Наконец однажды мы проснулись и увидели первые снежинки, заполнявшие невесомым пухом холодный воздух. По сёлам пошёл слух о том, что крестьяне поднялись с оружием и властелин древних кодр и седых скалистых гор скликает под знамя свободы бесстрашных орлов из их каменистых гнездовий.
                Однажды ночью мне довелось стать свидетелем величественного. На вершинах гор, на их скалистых гребнях, один за другим, забираясь всё выше, загорались яркие костры… Казалось, вспыхивали сами горы. Вокруг костров сидели вооружённые люди, и лезвия пик на их плечах отливали багровым светом. Эти пики, слаженные из отточенных кос, стали впоследствии ужасом наших недругов. Обмотав ободья тележных колёс соломенными перевяслами, повстанцы поджигали их и пускали вниз, и они мчались, рассыпая искры, по горным склонам с дьявольской быстротой, покуда их вой не затихал где-то в пропасти, в мрачных расщелинах преисподней.  Непрестанно перекликались гулкие бучумы (румынский музыкальный инструмент – В. К.), и чудилось: медные души гор пробудились, чтобы возвестить конец света. А на вершинах загорались всё новые огни, словно красные, налитые кровью очи просыпающихся исполинов. Это была одна из тех незабываемых картин, какие только господь ещё воплощает иногда на простёртом перед ним холсте Вселенной, потрясая взор и сердца смертных людей. >>.

                (пер. А. Бродского).

                Роман «Изверившийся дух» Эминеску напишет в 18 – 19 лет, а чуть раньше – в 17 – из-под его пера выходит стихотворение «Что тебе, Румыния милая, желаю…»

Что тебе, Румыния милая, желаю,
Доблести и славы древняя страна?
Мужества желаю без конца и краю,
Как была ты сильной, будь вовек сильна.
А когда захочет сын твой веселиться,
Пусть вино играет, пенится бокал.
Быть скале скалою,  и волна смирится.
Вот чего, Румыния, я б тебе желал.

Пусть поднимет снова тяжкий меч кровавый
Мрачный дух возмездья над твоим врагом,
И над чёрной гидрой, страшной и стоглавой,
Клич твоей победы прогремит как гром.
Чтобы флаг трёхцветный, гордый и свободный,
Про народ румынский миру рассказал,
Про огонь священный, пламень благородный…
Вот чего, Румыния, я б тебе желал.

Пусть над храмом Весты – очагом домашним
Тихий ангел мира и любви парит,
Пусть своей лампадой бранный день вчерашний
И победы Марса громкие затмит.
И пускай прижмётся он к невинной груди,
Чтоб в твоих объятьях рай земной познал,
Пусть ему с молитвой храм воздвигнут люди…
Вот чего, Румыния, я б тебе желал.

Что тебе желаю я, страна родная,
Юная невеста, любящая мать?
Словно день и солнце, ночь и тьма густая,
Жить всем детям в мире  и вражды не знать.
Славы, жизни вечной, радости беспечной,
Чтобы дух румынский не оскудевал,
Благости сердечной, силы бесконечной –
Вот чего, Румыния, я б тебе желал.

                (пер. Ю. Кожевникова).

                В 1966-м г. юный поэт написал стихотворение памяти Учителя, сыгравшего столь значительную роль в его жизни (кстати, именем Арона Пумнула названа одна из улиц современных Черновцов). Стихотворение юного поэта называлось «У могилы Арона Пумнула» и было напечатано в журнале «Слёзы лицеистов».  В стихотворении его автор призывает к трауру всю Буковину по случаю смерти одного из лучших учителей Румынии:

«Возьми одежды скорби
Любимая страна», -- пишет юный поэт.

                В том же году в журнале «Фамилия» (в пер. с румынского – «Семья») появились и др. стихи 16-летнего поэта. По воле издателя фамилия Эминович была изменена на Эминеску. С той поры Поэт так и подписывал свои произведения. Стихотворение «Если б я имел…»  и предпосланные ему тёплые слова о молодом авторе впервые открыли читателям новый талант.
             
                В 1966 – 1969-м г. г. юный Эминеску колесит с актёрами  по Румынии. Этот период – период бродяжничества – один из самых тяжёлых в жизни поэта. Кем только не был будущий  великий Поэт за это время! – суфлёром, переписчиком ролей в разных театральных труппах, переводчиком, рабочим сцены. Кроме того, он был конюхом на постоялом дворе, грузчиком… Один из современников Эминеску, встречавший Его во время   этих странствий, оставил потрясающие душу воспоминания о Поэте в этот период:
                «Меня охватила холодная дрожь… когда я увидел этого молодого писателя, одетого в костюм, единственный в своём роде. Говорю это не для того, чтобы опозорить этого человека, а для того, чтобы познакомить с его жестокой судьбой, ибо в полном смысле этого слова он ходил в отрепьях.»
                Да, это была суровая, но необходимая для Поэта жизненная школа. Сам Эминеску позже писал: «Случай позволил мне ещё с детства изучить румынский народ… вдоль и поперёк».
                В странствиях по родной стране ещё большей стала Его любовь к народному творчеству – заунывные дойны, лихие гайдуцкие песни, героические и лирические баллады, таинственные поверья – всё это очень близко Поэту, чья поэзия станет частью народного сознания, и Он как Художник будет использовать эти формы народной поэзии в своём Творчестве.
                Кстати говоря, в 1968-м году он ненадолго перестаёт странствовать по стране, и служит в бухарестском театре и одновременно он – член литературного и фольклорного кружка «Ориентул» (в пер. с румынского – «Восток»), для которого собрал и записал немало народных песен. Вот стихотворение, в котором – отголоски народной румынской поэзии и музыки – «Песня лэутара» (лэутар – народный музыкант  в Румынии и Молдавии):

Я иду, в них разуверясь,
По печальным снам эпох;
Чрез века иду, как ересь,
Как невнятной сказки вздох.

Я как проповедь в пустыне,
Как разбитой лиры стон,
Как мертвец иду я ныне
Шумом жизни окружён.

Миро горьких мук до дрожи
Леденит мой скорбный рот:
Мы с тем лебедем похожи,
Что из рек замёрзших пьёт!

Я теперь в мечтах усталых,
Мысль в бездействии пустом.
Был орлом на грозных скалах,
На могиле б стать крестом!

Что за смысл в деяньях дышит?
Путь предвиденья не прост!
Если мир меня не слышит,
Как читать мне книгу звёзд?


Жизни нить я жгу, бессильный,
Мысль моя – огня язык.
Я хочу сквозь мрак могильный
Увидать свой мёртвый лик.

Что ж! Когда мой путь проляжет
В мир иной, к творцу светил,
Обо мне кто-либо скажет:
-- Что и он на свете жил!

                (пер. Н. Вержейской).

                Муза Эминеску откликалась не только на родное – молдаво-румынское. Вот, напр, Его стихотворение «Египет» («Песню лэутара» Он написал в 21 год, а «Египет» -- в 22 года – совсем молодой ещё был, а оба эти стихотворения написаны уже Большим Поэтом!).

По земле, пленённой мавром, сонно льются воды Нила,
И над ним Египта небо рдяный полог свой раскрыло.
Берега в камыш одеты, и растут на них цветы
И сверкают бирюзою, изумрудами, эмалью.
То лазурны, словно очи, увлажнённые печалью,
То белы, как снег нагорный, то загадочно желты.

И в зелёных сонных дебрях, там, где спит и самый воздух,
Странные ручные птицы отряхают перья в гнёздах,
И порхают, и друг другу что-то шепчут клювом в клюв,
Между тем, как от священных, от неведомых нагорий
В утоляющее скорби, зачарованное море
Нил несёт свои преданья, тихим вечным сном уснув.

Пышно стелются посевы по земле его блаженной,
Вон воздвигся древний Мемфис, белоснежный, крепкостенный,
Будто крепость исполинов древний зодчий возводил.
На стенах он строил стены, он на скалы ставил скалы,
Одевал утёсов грани в серебро или в опалы
И десницею надменной их до неба взгромоздил.

Чтоб казалось – город создан из недвижных грёз пустыни,
Из круженья вихрей буйных и небесной яркой сини,
Как мечта волны лазурной, устремившаяся в твердь
И отброшенная долу… А в немой дали застыли
Пирамиды фараонов, саркофаги древней были,
Величавые, как вечность, молчаливые, как смерть.

Сходит вечер, встали звёзды, тихо плещут воды Нила,
Лунный серп глядится в море, гонит по небу светила.
Вот раскрылась пирамида. Кто идёт? – То фараон.
Он в одежде златотканой, он в сверкающем уборе,
Хочет прошлое он видеть и глядит, и грусть во взоре,
Ибо только скорбь и горе видит он сквозь тьму времён.

Тщетна  мудрость венценосца, -- пусть он доброй полон воли,
Правых дел всё меньше в мире, а неправых дел всё боле.
Ищет он разгадку жизни, напрягая тщетно ум.
И выходит в лунный сумрак, и по тёмным нильским водам
Тень его скользит бесшумно… Так, на горе всем народам,
Мир покрыли властелины мрачной тенью тайных дум.

Это всё – и Нил холодный, спящий сном тысячелетий,
И камыш, который странно серебрится в лунном свете,
Точно связки длинных копий вдоль безлюдных берегов,
Это небо и пустыня, эта полночь голубая –
Всё роскошно сочеталось, новой жизнью наполняя
Мирный сон державы древней, тёмный сон былых веков.

И река поведать хочет нам своих истоков тайны,
И ведут о прошлом волны свой рассказ необычайный,
И мечта уносит душу в свой заоблачный полёт,
И зелёно-золотые, в блёстках лунного сиянья,
Не колышась, дремлют пальмы, ночь полна благоуханья,
И торжественно и ярко в небесах луна плывёт.

И таинственные боги в одеяньях снежно-белых,
Взору смертного незримы, бродят в храмах опустелых,
И серебряные арфы вторят пенью юных жриц,
И когда бушует  ветер, глухо стонут пирамиды,
Словно камень вспоминает непонятные обиды,
И томятся фараоны в душной тьме своих гробниц.

В старой башне мавританской маг, мудрец седобородый,
Прорицал земные судьбы, созерцая неба своды,
Видел в зеркале он бездны, в безднах – звёзды без числа.
И вычерчивал тростинкой вечный путь их во вселенной,
И познал он каждой вещи смысл и облик сокровенный,
Красоту и справедливость и рубеж добра и зла.

И быть может, он на горе тем изнеженным языкам,
И жрецам их развращённым, и преступным их владыкам
Прочитал превратно солнца и созвездий письмена;
И пески тогда взметнулись и, засыпав это племя,
Погребли его навеки, истребили даже семя,
И в гигантскую гробницу превратилась та страна.

И коней своих летучих только ветер гонит ныне,
И питают воды Нила лишь глухой песок пустыни,
Не шумит хлебами нива, не горит плодами сад.
Где блистали Фивы, Мемфис, ныне там одни руины,
И кочуют по пространствам раскалённым бедуины,
И, сжигаемые солнцем, в пустоту их дни летят.

Да во тьме белея смутно и тревожа Нил безмолвный,
Ярко-розовый  фламинго входит в сумрачные волны,
И всё  та же над Египтом по ночам плывёт луна,
И душа давно забытым и давно минувшим дышит,
Настоящее так ясно голос дней прошедших слышит,
И о будущем пророчит пробуждённая волна.

И встаёт, мерцая, Мемфис в серебристом лунном свете,
Как мечта пустыни древней, как мираж былых столетий,
И, дивясь ему, заводит сказку дикий бедуин,
Перевитую цветами, сказку в золотом уборе,
Быль о городе великом, затонувшем древле в море, --
И всё явственнее слышен гул, растущий из глубин.

То несётся колокольный перезвон со дна морского,
И сады в глубинах Нила и цветут и зреют снова,
Ибо там на дне, доныне жив исчезнувший народ.
И спешат, проснувшись, люди в старый город свой ночами,
И опять оживший Мемфис загорается огнями,
И пирует до рассвета,  и шумит он, и поёт. 

                (пер. В. Левика).


            Рассказывая об Эминеску – о наиболее важных  событиях Его жизни и начале Его творческого пути, я забежал вперёд. Вернёмся в 1869-й год. -- В 1869-м отец Михая, опасаясь, что сын встанет на, по его мнению, «позорный путь актёрства»,  уговорил-таки сына поехать учиться в Вену. Юный поэт становится вольнослушателем Венского университета. Он посещает  самые разнообразные лекции: по философии, политэкономии, праву, романской филологии и даже по анатомии.
             Свои стихи Он уже посылает (и это говорит о более высоком поэтическом статусе) в Яссы, в журнал «Конворбирь литераре» («Литературные беседы»),  самый крупный и представительный журнал того времени.
              Какие стихи он пишет в это время? Я недавно в этой моей работе привёл 2 стихотворения, написанные Им в 21 и 22 года. Но ещё раньше -- в 1869-м году (в 19 лет) Он написал стихотворение «Венера и Мадонна» -- один из ранних Его шедевров:

Идеал, навек погибший в бездне сгинувшего мира,
Мира, мыслившего песней, говорившего в стихах,
О, тебя я вижу, слышу, мысль твоя звучит, как лира,
И поёт она о небе, рае, звёздах и богах.

О Венера, мрамор тёплый,  очи, блещущие тайной,
Руки нежные – их создал юный царственный поэт.
Ты была обожествленьем красоты необычайной,
Красоты, что и  сегодня излучает яркий свет.

Рафаэль, в мечтах паривший над луной и облаками,
Тот, кто сердцем возносился к нескончаемой весне,
На тебя взглянув, увидел светлый рай с его садами
И тебя средь херувимов в запредельной тишине.

На пустом холсте художник создал лик богини света,
В звёздном венчике с улыбкой девственной и  неземной,
Дивный лик, сиянья полный, херувим и дева эта,
Дева – ангелов прообраз лучезарною красой;

Так и я, пленённый ночью волшебства и вдохновенья,
Превратил твой лик бездушный, твой жестокий злобный лик,
В образ ангелоподобный, в ласку светлого мгновенья,
Чтобы в жизни опустелой счастья нежный луч возник.

Опьяненью предаваясь, ты больной и бледной стала,
От укусов злых порока рот поблёк и посинел,
Но набросил на блудницу я искусства покрывало,
И мгновенно тусклый образ, как безгрешный, заблестел.

Отдал я тебе богатство – луч, струящий свет волшебный
Вкруг чела непостижимой херувимской красоты,
Превратил в святую беса, пьяный хохот – в гимн хвалебный,
И уже не взглядом наглым – звёздным оком смотришь ты.   
 
Но теперь покров спадает, от мечтаний пробуждая,
Разбудил меня, о демон, губ твоих смертельный лёд.
Я гляжу на облик страшный, и любовь моя простая
Учит мудро равнодушью и к презрению зовёт.

Ты бесстыдная вакханка, ты коварно завладела
Миртом свежим и душистым осиянного венца
Девы, благостно прекрасной, чистой и душой и телом,
А сама ты – сладострастье, исступленье без конца.

Рафаэль когда-то создал лик Мадонны вдохновенной,
На венце которой вечно звёзды яркие горят, --
Так и я обожествляю образ женщины  презренной,
Сердце чьё – мертвящий холод, а душа – палящий яд.

О дитя моё, ты плачешь с горькой нежностью во взоре –
Это сердце можешь снова ты заставить полюбить.
Я гляжу в глаза большие и бездонные, как море,
Руки я твои целую и молю меня простить.

Вытри слёзы! Обвиненье тяжким и напрасным было.
Если даже ты и демон, обесславленный молвой,
То любовь тебя в святую, в ангела преобразила.
Я люблю тебя, мой демон с белокурой головой.

                (пер. А. Ахматовой).

                В 1870 г. Михай Эминеску познакомился с Вероникой Микле – своей любовью до конца жизни. Но прежде чем рассказывать об этой удивительной Любви – немного о женщине, на надгробной  плите которой начертаны слова из письма Эминеску:
                «Я часто думаю, какова была бы моя жизнь без тебя? Ты, моя Вероника, сошла на землю, озарив всё вокруг белым сияющим светом».

                Вероника  Кымпяну родилась  в Нэсэуде, в семье бедного ремесленника. Когда ей было 2 года, отец умер. Её мать, Анна Кымпяну, была натурой сильной и честолюбивой, и она предпринимает немало усилий, чтобы дочь могла получить приличное образование. Она переезжает  с семьёй из Ардяла в Яссы и добивается зачисления дочери в престижную Центральную женскую школу, где Вероника вскоре становится одной из лучших учениц.
                Здесь произошёл один эпизод, который важен, поскольку отразился на всей дальнейшей судьбе Вероники. В 1864 г. в школе преподавал Титу Майореску, один из основателей и идеологов общества «Жунимя», оказавшего существенное влияние на литературный процесс в Румынии. Майореску был обвинён в незаконной любовной связи с молоденькой учительницей, и против него возбудили уголовное дело. Среди свидетелей  обвинения оказалась и Вероника Кымпяну. Майореску оправдали,  но он не мог простить Веронике участия в этом процессе и фактически  всю жизнь упорно преследовал её… Кстати, Титу Майореску впоследствии стал одним из главных  недругов Михая Эминеску, и в течение многих лет портил Ему жизнь…
                Вероника рано выходит замуж – брак по расчёту: её муж, Штефан Микле, преподаватель физики и химии в Университете, был старше её на тридцать лет.
                В 1870 г. Вероника Микле приехала в Вену и там познакомилась с молодым Поэтом, студентом Венского университета Михаем Эминеску. К тому времени она уже знала и любила Его стихи, и даже сама написала посвящённое Ему стихотворение «К портрету поэта».
                Вероника Микле – центральный женский образ во всей любовной лирике Великого Поэта, и по праву считается
Главной женщиной Его жизни. Но вот что интересно: многие исследователи на протяжении вот уже сто тридцать с лишним лет задают себе вопрос: а любил ли Он вообще Веронику?
                « Пытаясь во чтобы то ни стало воссоздать портрет Вероники , -- пишет Джеордже Кэлинеску, -- осуждая или оправдывая её, мы либо совершаем большую несправедливость, либо выдумываем некое эфемерное существо, призванное окутать дымкой легенды простую жизнь Эминеску… Вероника является лишь олицетворением  чувственного мира Эминеску, не будучи в этом смысле единственной… «
                Ещё в раннем юношестве, не достигнув и 16 лет, Эминеску увлёкся одной девушкой из Ипотешт, с которой по ночам встречался под акацией, а затем бродил по окрестностям, сентиментальничая, как Поль с Виргинией. Приехав из Блажа в Бухарест он  преследовал одну барышню в парке Чишмиджиу, а из суфлёрской будки Национального театра упорно пожирал глазами некую красавицу в ложе.  Известна нам и любовь «ассирийского царя к холодному мрамору», как представлялась поэту молодая актриса Еуфросина Попеску. В годы студенчества у него, несомненно, были связи с легкодоступными  девицами, вроде той Милки, которая появляется в его рифмованной шутке, написанной в Берлине. Обосновавшись в Яссах, Эминеску на глазах у всех попал, как ночной мотылёк, в орбиту белокурой Вероники Микле. Казалось бы, отныне во всех стихах поэта будет воспеваться любовь к этой молодой женщине, и имя влюблённого Эминеску будет неразрывно связано с именем Вероники, как  Франческа да Римини с Паоло Малатестой. Однако всё обстояло далеко не так.
                «При всей неровности темперамента, -- говорил Караджале, -- у Эминеску всегда были с одинаковой силой натянуты две струны, он был вечно влюблён и вечно нуждался в деньгах. Да и могло ли быть иначе? И поэт и бедняк… Он вечно грезил о «тонких и холодных руках» и вечно рыскал в поисках ростовщика, который купил бы за бесценок его заработок на несколько месяцев вперёд».
                Итак мнение, согласно которому Вероника Микле  представляет собой чуть ли не единственный  предмет страсти поэта, является совершенно несостоятельным…
                «Что касается меня, -- будто признавался поэт, -- то, хоть и влюблялся я часто, но, по правде говоря, не любил никогда. Я обманывал самого себя, принимая за любовь желание любви, т. е.  желание преклонить колени перед красавицей, созданной моими чувствами и воображением.  Но один единственный раз, кажется, я всё же любил, ибо тогда я много страдал, возможно потому, что та, которую я любил, и знать не хотела о любви и надежде, рождённых в моей душе. Что я нашёл в том создании – не знаю, да и думать об этом не хочу. Я не анализирую, знаю лишь одно, за неё я с радостью отдал бы всю жизнь, и этого мне достаточно…»
                Нет сомнения в том, что если бы обожаемая женщина ответила на любовь поэта, он перестал бы её любить, поскольку был бы вынужден вырвать из сердца взлелеянный там идеал. Очевидно, однако, и то, что вдохновительницей этой «единственной любви» была не Вероника Микле, которая не только  отплатила ему ответной любовью, но и донимала ею поэта…   
                Вероника существовала для поэта скорее как эротический миф, как душевная потребность в минуты спада чувственной активности.  Вероника – плод его страстного воображения, он мог бы с тем же успехом опускать свои письма в ящик без адреса: ему надо было выразить словами то, что происходило внутри – смятение чувств… >>.
                Любила ли Вероника Эминеску? << Любовь, чувство верности и преданности поэту Вероника Микле пронесла через всю свою жизнь, -- пишет К. Попович. – Да и любовь Эминеску  к своей избраннице не была,  как утверждали некоторые, случайной и мимолётной (ага, значит – любовь всё-таки была – вот она, другая версия другого исследователя! – В. К.). …Напротив, всё чистое и вызвышенное для поэта находило своё воплощение в облике этой женщины.
                «Ты была и остаёшься моей жизнью, -- скажет поэт в одном из своих писем, -- тобой она началась и тобой завершится, и если я живу не для того, чтобы думать о тебе, мне незачем жить… Никогда я не полюблю другую женщину, и ты навсегда останешься в моих мыслях и в моей душе той, кем была постоянно, -- золотым сном моей жизни, моей единственной надеждой…»
                В минуты тяжких  испытаний, когда чёрные мысли захлёстывали его (о величайших трудностях в жизни Великого Поэта рассказ ещё впереди – В. К.), поэт находил утешение и отраду во встречах с Вероникой и в переписке с ней (отрывки из писем ещё прозвучат – В. К.).
                В центре лирической поэзии Эминеску высится чистый проникновенный образ женщины. В большинстве случаев прототипом её служит Вероника Микле, которая в веках останется рядом с Михаилом Эминеску, как Беатриче – рядом с Данте. >>.
                «Любил ли Эминеску Веронику или нет, -- пишет Кэлинеску, -- была ли она достойна его любви или нет -- всё это пустяки перед легендой, соединившей двух поэтов в жизни и смерти…» (я не сказал сразу, что Вероника тоже писала стихи, и стихи хорошие; но об этом подробнее мы поговорим позже). Любовь Михая и Вероники, это, по образному выражению выдающегося румынского поэта XX века Тудора Аргези (в Румынии его считают вторым по значению после Эминеску румынским поэтом), так вот – по образному выражению Аргези, это – «любовь белых птиц, парящих в вечности и встречающихся в полёте перед одной из звёзд…»
                Да разве можно сомневаться в любви человека, написавшего такие строки (правда, это размышления героя одной из Его новелл – «Бедный Дионис», но, думаю, это сам Эминеску говорит устами своего героя):
                «Откуда вырвалась эта безмерная страсть, это всесокрушающее безумие? Он не помнил себя, всё смешалось перед его взором. Влюблённость в неё? Нет!  Не в неё, но в каждый её вздох, в каждый жест и шаг, в каждую улыбку. Будь он богом, он бы забыл о своей вселенной, чтобы обрести тысячи новых миров в её взгляде; да полно, впрямь ли он обрёл бы их? Как знать… Но он искал бы их вечно. Если бы она стала презирать его, он полюбил бы её презрение; если бы она его возненавидела, любви к её ненависти  хватило бы ему на всю жизнь.»

                (пер. А. Бродского).

                Вернёмся к началу отношений двух влюблённых – Михая Эминеску и Вероники Микле. В 1870 г. Он создаёт один из шедевров своей любовной лирики. Этот же год – год их знакомства. Сразу после знакомства любви не возникло. Исследователи – эминесковеды относят их любовь к 1876 – 1877 г. г. Поэтому, вероятно, это просто совпадение (может быть, стихотворение было обращено к другой женщине или в нём создан обобщённый образ Возлюбленной). Но как хочется думать, что сие дивное стихотворение Великого Поэта навеяно именно знакомством с белокурой Вероникой (а вдруг оно – пред – Восхищение Грядущей Любви?).

Ночь. В камине пробегают, догорая, огоньки.
На софу склонясь, гляжу я сквозь густую сеть ресниц
На порхающих в камине голубых и алых птиц.
Уж давно свеча потухла… Тихо гаснут огоньки…

Улыбаясь, ты выходишь из вечерней темноты,
Белая, как снег куртины, ясная, как летний день,
На колени мне садишься, невесомая, как тень,
И сквозь сон неверный вижу я любимые черты.

Белыми руками нежно ты мне шею обвила,
Голову кладёшь на грудь мне и, склоняясь надо мной,
Нежною, благоуханной, осторожною рукой
Прядь волос моих отводишь от печального чела.

Кажется тебе, что сплю я, и горячие уста,
Улыбаясь, приближаешь ты к глазам моим, к губам,
Безмятежный лоб целуешь, прижимаешься к щекам, --
Входишь в сердце мне, как счастье, как прекрасная мечта.

О, ласкай меня, дай выпить чашу счастья до конца!
О, целуй мой лоб, пока он не узнал ещё морщин,
Не покрыло ещё время снегом горестных седин
Головы моей и наши не состарились сердца.

                (пер. А. Глобы.)

                В том же, 1870-м (по др. сведениям, в 1871-м г.) Великий Поэт создаёт и это, не менее дивное, стихотворение – «Ангел – хранитель»:

Ночами, когда в моём сердце томленье,
Мой ангел – хранитель – святое виденье
Являлся в одежде из света и тени
И крылья свои надо мной простирал.
Но только увидел твоё одеянье,
Дитя, в ком слилися тоска и желанье,
Тобой побеждённый он робко бежал.

Быть может, ты демон сама, если взглядом
Чарующих глаз, их пленительным ядом
Заставила скрыться в испуге пред адом
Того, кто был стражем моей чистоты?
Но может… Скорей опусти же ресницы,
Чтоб мог я сравнить ваши бледные лица,
Ведь он… -- это ты!

                (пер. Ю. Кожевникова.)

                В то время, когда Эминеску жил в Вене и Берлине, Он пишет большой цикл лирических и лиро – эпических произведений. Это – наиболее зрелая часть Его лирики – их опубликовал журнал «Конворбирь литераре». Одно из центральных произведений этого времени – «Mortua est!» (в пер.  с латинского – «Она мертва!»). В этом стихотворении речь идёт о смерти девочки Елены – дочери мельника из родного села Эминеску, которую Поэт любил в детстве.

Свечой поминальной над мокрой могилой,
Протяжным гудением меди унылой,
Мечтою, в печаль окунувшей крыла, --
Такой ты за грань бытия перешла.

Тогда было небо, как луг среди лета,
Где млечные реки, соцветья из света,
Где в тучи,  как в чёрно-седые чертоги,
Заходит царица-луна по дороге.

Душа твоя, вижу, раскинула крылья,
Серебряной тенью, сверкающей пылью
Взбираясь по облачной лестнице к цели
Сквозь ливень лучей, среди звёздной метели.

И луч поднимает тебя в поднебесье,
И песня уносит к туманной завесе,
Когда колдовские звучат веретёна
И высь золотят над водой серебрёной.

Я вижу, как дух твой несётся в пространстве.
Смотрю я на прах твой в последнем убранстве,
Смотрю на улыбку, что будто живая,
И я вопрошаю, недоумевая:

«Зачем умерла ты, о ангел небесный?
Иль ты не была молодой и прелестной?
Зачем ты пустилась в неведомый путь?
Зачем? Чтоб звезду голубую задуть?

Но, может быть, есть там дворцы золотые,
Где звёзды уложены в своды крутые,
Где реки огня с золотыми мостами
И берег поющими устлан цветами,

И в дальних пределах, царевна святая,
Витаешь ты пряди-лучи расплетая,
Лазурной одеждой сияя во мгле,
С лавровым венком на бескровном челе?

О, смерть – это хаос, созвездий пучина,
И жизнь – дерзновенных терзаний трясина.
О, смерть – это вечность, чей лик осиян,
А жизнь – опостылевшей сказки обман.

Но, может быть… Мозг мой страдания сушат,
В нём злобные мысли всё доброе душат…
Вот падают звёзды и меркнут светила –
И кажется мне: всё ничто, всё застыло.

Расколется небо – и небытия
Надвинется ночь… И воочию я
Увижу, как в бездне, во тьме бесконечной
Миры пожираются смертию вечной.

О, если так будет, -- ты смолкнешь навеки,
Уже не поднимутся нежные веки,
Уже не согреться устам ледяным –
И ангел был прахом, лишь прахом земным!

На гроб твой, о дивное, бренное тело,
Склоняюсь я лирою осиротелой –
Не плачу, а радуюсь я, что нетленный
Луч света из мрачного вырвался плена.

Кто знает, что лучше – не быть или быть?
Ведь то, чего нет, невозможно сгубить,
Оно не страдает, не чувствует боли,
А боли так много в подлунной юдоли!

Быть? Злое безумье, слепые порывы…
И уши нам лгут, и глаза наши лживы.
Меняет ученье веков суета,
Уж лучше ничто, чем пустая мечта.

За призраком гонится призрак упрямый,
Покуда не рухнут в могильные ямы.
Не знаю, что с мыслями делать своими:
Проклясть? Пожалеть? Посмеяться над ними?

Зачем? Разве всё не безумно? Обманно?
Ты – ангел, а с жизнью рассталась так рано.
Так есть ли в ней смысл? Ты, как солнце, светла…
О, разве, чтоб так умереть, ты жила?
А если он есть – он безверья бесплодней,
И нет на челе твоём меты господней».

                (пер. Р. Морана).

                Стихотворения  «Венера и Мадонна», которое я дал в моей работе раньше и «Mortua est!» -- первые лирические стихотворения Эминеску, ставшие известными широкому кругу читателей. Когда Он их писал, ему было 19 и 21 – 22 лет.
               
                Самые ранние стихи Великого Поэта романтически приподняты, за ними почти не угадывается живое чувство, которое их породило. В то же время очень рано у Эминеску обнаруживается  стремление понять законы бытия и особенно законы исторического развития. С 1870-го по 1872-й год Он упорно работает над философской поэмой «Memento mori» (с латинского – «Помни о смерти»).

Как овечек златорунных, снов моих пасу я стадо
В час, как мрак ночной, царь мавров, вешней освежён
                прохладой.
Сходит с ложа туч небесных, сладостный забыв уют,
А луна с сияньем кротким, словно солнце, но бледнее
Чары в мир несёт сквозь звёзды, что горят, туманно
                рдея,
И кругом в сиянье светлом сказки детские встают.

Дней моих ладья! Лети же по волнам мечты высоким
В даль, к долинам рек священных, к чистым голубым
                потокам,
Где растут, благоухая, пальма, стройный кипарис,
Где среди ветвей сплетённых песни льются золотые,
Где в одеждах светлых, длинных ходят среди роз святые,
Смерть прекрасная возносит вороные крылья ввысь. 


Мир один – воображенье, со счастливыми мечтами,
Мир другой – реальность жизни, где ты по’том и трудами
Молоко стремишься высечь из бесплодных скал сухих.
Мир один – воображенье, в золотых мечтах прекрасных,
А в другом ты мире хочешь воплотить их в формах
                ясных –
Так кузнец даёт металлу форму чётких дум своих.

Я усну… Я знать не буду боли мира откровенной,
Опьянённый вечной песней и влюблённый в луч
                священный,
Буду видеть только сладость, где другие видят зло.
Всматриваться бесполезно – так  рассудок трезвый
                судит –
Вижу зло я иль не вижу, зла наверно не убудет
И ничто нам не поможет, чтобы стало вдруг светло.

Иль упрашивали мало мир: оставь деянья злые! –
Только разве он послушал? Так к чему слова пустые?
Всё проходит в этом мире, зло по-прежнему стоит.
Пирамиды – исполины, что среди камней пустыни,
Словно чёрные столетья возвышаются поныне –
Что видали вы, скажите!.. Ни одна не говорит».

В миг, как сказка, страж преданий, нам завещанных
                веками,
 Золотым ключом чудесным и волшебными словами
Мне откроет двери храмов, где века таят свой клад –
Я вступаю под аркады, что вздымаются высоко,
Вслушиваясь в тихий голос мыслей, спрятанных глубоко,
Колесо времён вращаю я  с усилием назад

И смотрю… Века, народы – ты попробуй их исчисли –
Мчаться, мчаться в быстрой смене, словно взвихренные
                мысли.
Вот виденье, вот другое – мимолётом их ловлю…
Но гляди, вот камень, веха новой эры на пороге,
Он событья направляет по совсем иной дороге,
Так хотя бы на мгновенье колесо остановлю!,
                и т. д.

                (пер. А. Старостина.)
 

               

                Это произведение (грандиозное полотно!) осталось, увы, не оконченным…

                Не закончив Венского университета, Эминеску переезжает в Берлин, где в 1872 – 1873-м г. г. служит в дипломатическом  представительстве и одновременно слушает университетский курс. В 1874 г. Поэт возвращается на Родину. Этим же годом датирована Его поэма «Император и пролетарий» (начал писать её  в 1870-м, а закончил  в 1874-м г.). Это – одно из Высших Созданий Гения: ярчайший поэтический отклик на события Парижской коммуны (1871 г.).  Причём это тот редкий случай, когда произведение создавалось не через много лет после события, а одновременно с ним.

Париж горит, как факел, пылают башни, зданья,
По городу гуляет огня смертельный шквал;
Вздымает ветер пламя и мчит за валом вал,
Сквозь огненное море слышны стрельба, стенанья.
Век трупом стал, а трупу Париж могилой стал.

Средь узких переулков, пожаром ослеплённых,
Воздвигнув баррикады из камня мостовой,
В фригийских красных шапках, с оружьем, под знамёна
Народа трудового собрались  батальоны,
И колокол набатный зовёт их глухо в бой.

             Эминеску угнетала социальная несправедливость – бедные не имеют ничего или очень мало, а у богатых есть всё, и то, что  вы сейчас прочитаете, до сих пор актуально; читайте и подумайте: разве это не о нашей современной жизни? Пусть не всё здесь о нас, но – что-то и к нам применимо:

Что значит справедливость? Имущий окружает
Богатство и величье законом,  как стеной.
Присвоив блага жизни, он ими угнетает
Всех тех, кого к работе бессрочной принуждает,
Чтоб вновь владеть плодами их жизни трудовой.

Путь жизни для богатых лишь розами устелен,
Дни в ночи превращают, ночь превращают в день.
Нектар всегда в их кубках, зимой – цветы и зелень,
Прохлада в Альпах – летом, и день у них поделен:
 То пир и наслажденья, то сладостная лень.

Для них не существует ни доблести, ни чести,
Но вам твердят о долге, чтоб силой ваших рук
Воз государства двигать, чтоб не стоял на месте, --
Вам – смерть в бою кровавом, им – славы трубный звук.

                Чтоб устранить несправедливость, Поэт мечтал о революции, которая изменит положение вещей: Он же не знал, что из этого получится! И Он обращается к неимущим – т. е. к народу:

Так что же вы забыли своё число и силу?
Вам ничего не стоит всю землю поделить!
И впредь дворцов не строить, где б роскошь знать копила,
Ни тюрем, чтоб сажали вас заживо в могилу,
Когда хотите право на жизнь осуществить.

                А в этих строках, опять же обращённых к народу – прямой призыв к народной революции:

Разрушь порядок этот, жестокий, нечестивый,
Где каждый иль богатым, иль нищим должен быть!
Уж если и за гробом нет участи счастливой,
Так завладей при жизни той долей справедливой,
Во всём с другими равной, чтоб всем по-братски жить!

                <…>

По набережной Сены в парадном фаэтоне
Неспешно едет Цезарь, в раздумья погружён.
Тех дум не разгоняет колясок гром и звон.
Народ, сгибаясь молча в униженном поклоне,
Дорогу уступает, чтоб мог проехать он.

И мудрую улыбку, глубокую, немую,
И взгляд его, способный читать в сердцах людских,
И длань, в которой держит судьбу  существ земных,
Лишь кучка оборванцев приветствует, ликуя:
Его величье втайне зависимо от них.

Как вы, в себе уверен, он в высоте сияет,
Навек любви лишённый, как символ всех невзгод,
Несправедливость с ложью лишь он в узде ведёт;
История людская извечно повторяет
Рассказ про тяжкий молот, что наковальню бьёт.

И он, -- он всех гнетущих надменная вершина, --
Защитнику немому привет рукой послал.
Ведь не было бы в мире вас, мрачная причина
Великих низвержений, опоры властелина,
То Цезарь, даже Цезарь, давным-давно бы пал.

                А вот как будет, если установится социальная справедливость (по Эминеску):

Пускай потоп всё смоет, довольно мы терпели,
Мечтая, что возможно добра достичь добром.
Вотще… На месте волка засели пустомели,
Не грубостью, а лестью они достигнут цели, --
Лишь форма изменилась, но зло осталось злом.

Тогда опять вернутся к нам времена златые,
Которые известны по сказке голубой.
Вновь поровну разделим мы радости земные,
И смерть, что гасит жизни, как свечи восковые,
Как ангел белокурый, предстанет пред тобой.

И ты умрёшь спокойно, уверенный, что сыну
Счастливую оставил в грядущем колею.
И колокол не будет оплакивать кончину
Того, о ком так нежно заботилась судьбина, --
Зачем рыдать над гробом – ты прожил жизнь свою.

Исчезнут все болезни, как чёрная короста,
Что бедность и богатство сумели породить.
Расти на свете будет рождённое для роста,
И ты, свой кубок выпив, его расколешь просто,
Ведь смерть тогда наступит, когда уж нечем жить.

                (пер. Ю. Кожевникова.)

                В 1874 г., как уже говорилось, Эминеску вернулся на родину, в Румынию.  Но ещё находясь за границей, Поэт поддерживает переписку с литературным кружком «Жунимя» («Молодёжь»), в журнале которого «Конворбирь литераре» печатаются Его стихотворения.
                Вождь и идеолог этого литературного общества – Титу Ливиу Майореску, литературный критик и политический деятель – безусловно, одиозная фигура в румынской культуре того времени. Он много лет корчил из себя мецената, на деле же стремился сделать всё, чтобы наиболее талантливые писатели служили буржуазии (вы, конечно, помните, как к буржуазии относился Эминеску и как Он любил родной румынский народ). Майореску ратовал за искусство для искусства. «Именно для пробуждения румынской публики от её безразличия, -- писал Майореску, -- ей должны быть даны самые чистые эстетические формы, и среди поэтических и социальных бурь именно искусство призвано быть для нас  бухтой спасения».
                Вскоре по приезде в Яссы Эминеску раскусил Майореску – понял сущность этого мецената – политика. << Теперь я понял, -- пишет Поэт одному из друзей, -- почему Жак Негруцци (редактор журнала «Конворбирь литераре», один из активных членов общества «Жунимя», молдавский писатель – В. К.) всё время давал мне понять, что г – н Майореску во многом мне помог  сделаться известным, своего рода знаменитостью, чего я не домогался, особенно же через Майореску, который хвалил мой талант, не зная, что мне не очень приятны его неискренние похвалы, преследующие цель заполучить с помощью моего имени моральный кредит для журнала «Конворбирь литераре» >>.
                Несмотря на то, что, вернувшись на родину, Эминеску входит в кружок «Жунимя» и по-прежнему печатается в журнале «Конворбирь литераре», Его поэзия, подобно творчеству других крупнейших румынских писателей конца XIX в. (Караджале, Иона Крянгэ, с которым Он дружил) противостояла «жунимистам», единомышленникам Майореску, совершенно чуждым  Ему (иначе и не могло быть – я уже говорил, что из себя представлял г – н Майореску).
                В1874 г. из-под пера Эминеску выходит стихотворение «Болтовне ответ – молчанье» -- Его отклик на попытки литературных «мэтров» навязать Поэту свои убеждения.

Болтовне ответ – молчанье.
Ни похвал, ни порицанья.
Ты пляши себе как хочешь
И не жди рукоплесканья.
Только я плясать не стану
Под фальшивое бренчанье.
Правду я ищу лишь в сердце --
Вот оно, моё призванье.

                (пер. Ю. Кожевникова).

                «Правду я ищу лишь в сердце –
                Вот оно – моё призванье», --
Важнейшее утверждение Великого Поэта, можно сказать – Его кредо.
                Но если «жунимисты» были так чужды Эминеску – бесконечно далеки от Него, что же их связывало? Да материальная зависимость, и ещё то, что в их руках находился крупнейший литературно-художественный журнал. За свои стихи Эминеску не получал  вообще никакого гонорара (Он, один из лучших поэтов мира!). Нужно было где-то служить, но найти место без «высокого» покровителя  -- очень сложно. Уже тогда в Румынии каждая политическая партия, приходя к власти, меняла чуть ли не всех чиновников, ставя повсюду своих людей.

                В 1874 г. лидер «Жунимя», Майореску, предложил Эминеску должность профессора философии. Великий Поэт обладал широчайшими познаниями, в т. ч. и в области философии (даже восточную философию знал!). Вот, напр., Его стихотворение «Молитва дака» (одно из самых глубоких), навеянное – безусловно! – восточной философией; близки по содержанию первая строфа «Молитвы дака» и некоторые положения древнеиндийской космогонии. Можно сравнить знаменитый 129-й гимн из «Ригведы» со сходными фрагментами стихотворения Эминеску.

                Гимн о сотворении мира.

                1.

Не было не – сущего, и не было сущего тогда.
Не было ни воздушного пространства, ни неба над ним.
Что двигалось туда и сюда?  Где? Под чьей защитой?
Что за вода была – глубокая бездна?

                2.

Не было ни смерти, ни бессмертия тогда.
Не было ни признака дня (или) ночи.
Дышало, не колебля воздуха, по своему закону Нечто Одно,
И не было ничего другого, кроме него.

                3.

Мрак был сокрыт мраком вначале.
Неразличимая пучина – всё это.
То жизнедеятельное, что было заключено в пустоту,
Оно одно было порождено силой жара.

                4.

Вначале на него нашло желание.
Это было первым семенем мысли.
Происхождение сущего в не – сущем открыли
Мудрецы размышлением, вопрошая в (своём) сердце.

                5.

Поперёк был протянут их шнур.
Был ли низ? Был ли верх?
Оплодотворители были. Силы растяжения были.
Порыв внизу. Удовлетворение наверху.

                6.

Кто воистину знает? Кто здесь провозгласит?
Откуда родилось, откуда это творение?
Далее боги (появились) посредством сотворения этого (мира).
Так кто же знает, откуда он появился?

                7.

Откуда это творение появилось:
Может, само себя создало, может, нет –
Тот, кто надзирает над этим (миром) на высшем небе,
Только он знает или же не знает.

                (пер. Т. Елизаренковой).

                В рукописях Эминеску сохранились 4 переведённых Им строфы из «Гимна сотворения».

                Итак, «Молитва дака» Михая Эминеску.

Когда ничто с бессмертьем не сочетало смерть
И семя не рождало животворящий свет,
И ночь не разлучалась с неразличимым днём,
И было всё – в едином, единое – во всём,
Когда -- весь мир – и небо, и воздух, и земля –
Не возмущал собою покой небытия, --
Был Ты. И неотступно томит меня сомненье:
Кто этот Бог, кому я несу своё смиренье?

Он бог, пребывший прежде богов. Он был один,
Явивший силу в искре, восставшей из пучин.
Он дунул в дух бессмертных, а смертный человек
Надеждой на бессмертье им одарён навек.
Так вознесём хвалою к нему сердца и мысли:
Он жизнь и воскресенье – по смерти к новой жизни!
Он даровал мне очи, да узрю свет бессмертья,
И сердце мне исполнил соблазном милосердья,
И в шуме бури слышу я гул его шагов,
И песня медоносный ко мне доносит зов,
И об одном, как нищий, смиренно я прошу:
Позволь небытия мне переступить межу!

Будь проклят, в ком хоть искра мелькнёт ко мне любви,
И, господи, гнетущих меня благослови,
Кто надо мной глумится, склонись к устам того
И укрепи десницу убийцы моего,
И пусть вовеки будет первейшим из людей,
Тот, кто исхитит камень из-под главы моей.

И пусть, гонимый всеми, я буду жить, как пёс,
Пока не выжгут слёзы мой взор, не знавший слёз,
Ибо родится каждый, чтоб жизнь отнять мою,
И сам себя в себе я уже не узнаю,
Теснят меня страданья, мне сердце каменя,
И мать я проклинаю, родившую меня…
Когда же я и злобу сумею счесть любовью,
Придёт мой час забыться у смерти в изголовье.

Чуждаясь всех, из мира уйду я, беззаконник,
И прах мой недостойный пускай тогда изгонят,
И, отче, тех короной бесценной награди,
Кто псов натравит  -- сердце мне вырвать из груди,
А тот, кто лик мой мёртвый каменьями расплющит,
Вовеки да пребудет с тобою, вечносущий!

Лишь так я расплатиться могу с тобой, господь,
За мой удел счастливый, за эту кровь и плоть.
Но ни колен, ни мыслей я не склоню, покуда
Не преклонишься сердцем ты к ненависти лютой.
И дуновеньем гневным прервёшь моё дыханье,
И сгину я бесследно в бескрайнем угасанье!

                (пер. А. Бродского.).

…Пребывал без очертаний этот мир несотворённый,
Властвовал покой извечный, сам с собою примирённый.
Миг – и двигается точка… Свет. Во сне предмировом
В мать он хаос превращает, сам становится отцом.
Свет в предмировом пространстве, хрупче капли влаги пенной,
Воцарился полновластно над родившейся вселенной.
И от света тьма ночная с той поры отделена,
Восходить над миром стали звёзды, солнце и луна.

                Михай Эминеску. «Послание I» (пер. С. Шервинского).

                «Познакомившись с индийской космогонией по курсу Веббера в Берлине, Эминеску принял её в своё миросозерцание и создал собственную поэтическую космогонию… В отличие от западных стран, где влияние индийской философии и поэзии проявлялось более или менее отчётливо в двух отдельных направлениях, у Эминеску та и другая слились. Его философская концепция выражалась через поэзию, а поэзия проистекала из философского мышления. Эминеску можно уподобить истинному индийскому Рави (мудрому поэту). Может быть, поэтому некоторые индийские гимны – создания других поэтов – мудрецов – были так близки ему.»

                Амита Бхозе.<< Индийская космогония и «Послание I » >>.

                Несмотря на то, что Эминеску обладал широчайшими познаниями в философии и глубочайшим умом, он отказался от должности профессора философии, поскольку считал себя пока не готовым к ней. Но сам факт такого предложения говорит о многом. Кстати, сохранились переводы Эминеску таких философов, как Кант и Конфуций.

                8 ноября 1874 г. Эминеску пишет Веронике Микле:
                << Милостивая государыня,
                Вчера вечером, увидя Вас в ложе, которую Вы занимали на благотворительном спектакле в пользу бедных в зале драматического общества, вспомнил о Вашем приглашении прийти в один из четвергов к Вам на литературный вечер.
                Я не заслуживаю похвалы за «Эпигонов» (замечательное стихотворение Эминеску 1870 г. – В. К.). Их замысел возник у меня ещё в Вене, в приливе патриотизма.
                Прошлое всегда меня привлекало. Хроники и народные песни – вот материал, из которого в настоящий момент я черпаю вдохновение.
                У Вас в салоне я смог бы прочесть стихотворение, навеянное этими темами.

                Примите моё уважение.

                Михаил Эминеску. «

                Вернувшись на родину в 1874 г., Эминеску  поселился в Яссах, где, как Ему казалось, у Него есть друзья и покровители. Некоторое время Он работает директором Центральной ясской библиотеки. Но Он знал цену покровительствовавшим Ему  так называемым друзьям. «Я знаю наши политические нравы, -- писал Поэт, -- и поэтому озабочен, вместо того чтобы радоваться счастью, выпавшему мне на долю.» Действительно, можно ли назвать эту кратковременную должность счастьем, коли в результате интриг  Поэт  был смещён с поста директора библиотеки и назначен школьным инспектором уездов Яссы и Васлуй. Эминеску  уповал на народное образование. «Чтобы наш сегодняшний  крестьянин, -- писал Поэт, -- совсем не зачах, его должен заменить другой крестьянин, нужно, чтобы его сын стал другим человеком, нужно, чтобы он с той же суммой сил производил больше, и всему этому он должен выучиться в школе. Если обучение будет всеобщим, то можно надеяться, что завтрашний крестьянин научится защищать свои интересы лучше, чем сегодняшний.»
                Эминеску пишет письма и докладные записки, в которых выдвигает идею всеобщего образования. Будучи школьным инспектором, он отдаёт много сил, чтобы воплотить в жизнь эти принципы, улучшить преподавание и условия жизни учителей. Но – опять политические интриги не позволили Поэту долго продержаться на этом посту. В 1876 г. произошла очередная смена правительства, и Эминеску лишился места инспектора училищ.
                12 сентября 1876 г. Он пишет Веронике Микле:
                «Любезная госпожа,
                После тяжкого испытания, которое мне пришлось пережить в связи с освобождением меня от занимаемой должности инспектора, без всякой на то причины, но с катастрофическими последствиями для моего материального существования, ныне профессор Византи обрушивается на меня со столь же отвратительной инсценировкой, к нему примкнул и приятель Петрино. Понимаю злобу первого, но не могу понять цель второго: коль у меня нет к нему никаких претензий, какие претензии могут быть у него? Я считал его другом, и вот сегодня он заключает союз с моими врагами. Думаю, это заблуждение или, в лучшем случае, месть за мою статью, написанную для одного пестского журнала. Всё это – детство. Ах,  политика – причина всех бед в нашей стране. Либеральные политиканы  подчиняют своим закулисным интригам все по-настоящему большие идеи. И жертвами становятся не сильные и алчные  политические противники, а мелкие чиновники, несчастные, которые не могут защититься.
                Однако не эти строки, невольно вышедшие из-под пера, были целью письма, с которым я обращаюсь к Вам, а покорнейшая просьба содействовать моему назначению учителем, чтобы у меня опять была крыша над головой и кусок хлеба, без которого я сижу вот уже два дня, ибо не на что его купить.
                Почтительно кланяюсь
                Эминеску.»

                Великий Поэт Михай Эминеску бо’льшую часть своей короткой жизни жил в нищете: Поэт мирового  масштаба голодал! Как раз об этом Его стихотворение 1872 г. «Размышления бедного Диониса».

-- Эх, графин ты мой пузатый, ты уже давно пустенек
И годишься лишь в шандалы, для трескучей свечки
                сальной!
Вдохновись-ка, бард, распойся в этой нищете печальной!
Месяц, как вина я не пил, вечность,  как не видел денег.

Королевство за окурок! Свод небес волшебным дымом
Заволок бы я, да нечем… Свищет вихрь в оконной раме,
Голосят коты на крыше, и, синея гребешками,
Индюки внизу шагают в размышленье нелюдимом.

Ну и холод! Пар клубами изо рта. Мороз по коже!
Шапку на уши напялил, пробую локтями стужу,
Как цыган, одетый в бредень, сквозь дыру суёт наружу
Палец, чтоб узнать погоду, локти выпростал я тоже.

Быть бы мышью мне – у этой шубка есть по крайней
                мере!
Грыз бы досыта я книги и не мёрз в норе сегодня.
Мне б жена моя казалась благостной, как мать господня,
Я б дворец сыскал в подполье и превкусный кус в Гомере.

На стенах, покрытых пылью, оплетённых паутиной,
В потолочных балках вижу рать несметную клоповью.
Каково-то им питаться постною моею кровью,
Жить в соломенной подстилке?.. Глянь, процессией
                аршинной
Вышли, будто на прогулку. Вот ползёт смиренно слева
Древняя ханжа клопиха… Вот проворный франт
                клопиный…
Он умеет ли французить?.. Вот, с мечтательною миной,
Отдалясь от низкой черни, -- романтическая дева…

Вдруг мне на руку свалился чёрный клоп… «Постой, ни
                шагу!
Я сейчас тебя поймаю мокрым пальцем!..» Нет, не надо…
Если б к женщине попал он, испытал бы муки ада,
Ну, а мне какое дело? Что терзать его, беднягу!

Кот мурлычет на лежанке… «Подойди сюда, котище!
Покалякаем с тобою, мой товарищ по мытарствам.
Я б, ей – ей, тебя назначил управлять кошачьим царством,
Чтоб ты всласть изведал радость барской жизни, тонкой
                пищи».

Он о чём теперь мечтает, этот дремлющий лукавец?
Может быть, пушистой дамой очарован, обожаем,
Жаждет бурного свиданья на задворках за сараем,
Где, мяуча, ждёт счастливца лучшая из всех красавиц?

Интересно: в царстве кошек был бы тоже я поэтом?

Я вопил бы, словно Гаррик, монологи в слёзных драмах,
Днём валялся б на припёке и ловил мышей упрямых,
По ночам гейнеобразно вдохновлялся б лунным светом.

Как философ я примкнул бы к пессимистам, не иначе,
В популярных выступленьях доказуя непреложно
Светским барышням и снобам, что в природе всё ничтожно,
 Что земная жизнь всего лишь только смутный сон кошачий.

Будь жрецом я, возгласил бы в храме вышнего владыки,
Соизволившего кошку сотворить с собою схожей:
Содрогнись, о род  кошачий, трепещи пред карой божьей!
Сгинет наглый святотатец, не блюдущий пост великий!
Вольнодумцы отвергают глас творца, гремящий в тучах,
Издеваясь над писаньем, превозносят  разум бренный,
Что сулит котам и кошкам власть над тайнами вселенной,
Не страшатся преисподней, ни чертей – мышей летучих.
Отлучаю нечестивцев! О коты! Вам каждый коготь
Для царапанья даётся, а усы – для осязанья.
Так зачем же вы стремитесь, бессердечные созданья,
Всеблагое провиденье лапой собственной потрогать?
Время спать, мой друг хвостатый! Оплыла свеча в бутылке,
Через миг огня не станет, да и мыслям отдых нужен.
Нам с тобой  приснится счастье, груды денег, добрый ужин.
Ты задремлешь на лежанке, я – на жиденькой подстилке.
Сон иль смерть? Мне всё едино, лишь избавь меня от боли,
Осени меня навеки гармоничной тишиною.
Безразлично: жить с клопами, жить с котами и луною
Или сгинуть; ведь искусство – это нищенство, не боле…

                (пер. А. Штейнберга).

                Дионис – имя героя новеллы Эминеску «Бедный Дионис», в которой и было первоначально стихотворение «Размышление бедного Диониса». Позже печаталось как самостоятельное произведение.

                Но перенесёмся опять в 1876 г. Вскоре после процитированного мною недавно письма Эминеску, Он пишет Веронике Микле:
                «Прочёл Ваше письмо, преисполненное сочувствием.
                <…> Оставшись без какого-либо материального обеспечения,перенеся моральный удар, как рану, которую уже нельзя залечить, я буду вынужден опять скитаться без всякой цели, без всякого идеала.
                Поверь… отныне я человек, потерянный для общества.
                Единственная радость возродилась бы в душе моей, если бы я смог скрыть проявленную ко мне несправедливость.
                Не хочу, чтобы потомство знало, что я страдал от голода из-за моих братьев.
                Я слишком горд в своей бедности. Я презирал их, и этого предостаточно для человека, чью душу не засосало в болото нынешних времён.»

                Взлёт любовной лирики Великого Поэта – новый рубеж мастерства и задушевности – время, когда Он живёт в Яссах. Здесь рядом с Ним находилась Его Возлюбленная – Вероника Микле – и здесь, в тиши тревожных, полных грусти и переживаний ночей родился цикл лирических созданий, посвящённых ей – белокурой Веронике.

  Ты испугалась… Что твой сон смущает?
Пусть  дождь стучит себе в стекло окна,
Пусть грустный ветер жалобно вздыхает,
Спокойна будь! Я здесь – ты не одна.

Зачем ты встала, словно в изумленье,
Чего ты ждёшь,  что ищешь на полу?
Что тщишься вспомнить, полная смятенья,
Куда глядишь ты  сквозь ночную мглу?

Приляг – тебя оставлю я в покое,
Усни скорей, а мне позволь не спать…
Мне нравится наедине с тобою,
Твой сон стеречь, и думать, и читать,

Твоей дремотой нежно любоваться,
Иль молча, книгу выпустив из рук,
Отдохновенью тихо предаваться,
Печальных мыслей размыкая круг…

К своей груди хочу тебя прижать я,
И жажду я к устам  твоим прильнуть,
Но будят спящих страстные  объятья,
Тебе ж, усталой, нужно отдохнуть.

Так спи, дитя, смежи свои ресницы,
Тебя ничем не потревожу я,
Пусть добрый, светлый сон тебе приснится,
Такой же светлый, как любовь моя…

И вновь страницы книги я листаю
И слушаю часов старинных бой…
Спи, жизнь моя, спи, радость, спи, родная,
Не бойся ничего – я здесь, с тобой!

                (пер. А. Эфрон).

      ______________________________

Лишь раз единый к сердцу
Ладонь твою прижать,
Смотреть, не отрываясь,
В глаза твои опять.

Испить в одном объятье
Мечты смертельный яд, --
И прочь уйти навеки –
Куда глаза глядят.

И пусть тогда погибну,
Забыт и одинок…
Я свой предвижу жребий, --
Я сам его предрёк.

                (пер. Н. Стефановича).

                Счастье поэта (особенно такого Великого, как Эминеску) в том, что Он наделён Могучим Даром. И когда такой  Поэт Любит – рождаются поэтические жемчужины:

Я просил у звёзд высоких,
У скупой моей судьбины
Златокудрую головку,
Губ горячие рубины,

Синих глаз твоих сиянье,
Руки гибкие, как змеи,
Чтобы в час желанной встречи
Вкруг моей сомкнулись шеи…

Я просил – и ты явилась,
Ты сама пришла, без зова.
Счастье ты мне подарила,
И не надо мне другого.

Ты сама пришла и молча
На плечо ко мне склонилась…
Ах, за что мне, сам не знаю,
От судьбы такая милость!

                (пер. И. Миримского).


                А вот, по-моему, одна из самых драгоценных жемчужин в лирической короне Поэзии Михая Эминеску:

Очарованье и отрава
Переплелись в душе моей:
Твоей улыбкой очарован,
Отравлен зеленью очей.
Нет, не поймёшь ты, что душою
Я даже смерть принять готов.
Могу сказать, как ты прекрасна,
Но как люблю я – нету слов.         

                (пер. Ю. Кожевникова).

                Несмотря на взаимную любовь, всё-таки Одиночество было   всегда спутником этого Гениального и, в общем-то, несчастного Поэта…

До краёв в кувшинках жёлтых,
Дремлет озеро лесное,
Нежно лодку убаюкав
Чуть заметною волною.

Вдоль по берегу тропинкой
Я иду, и в сердце дрожь:
Ты вот – вот камыш раздвинешь
И на грудь мне упадёшь.

Мы с тобою сядем в лодку,
Поплывём, обнявшись дружно.
Я невольно брошу вёсла,
Ты оставишь руль ненужный.

Властно нас обнимут чары,
Ласка лунного сиянья,
В камышах шуршащий ветер,
За кормой волны журчанье…

Никого… Мечта напрасна…
Всё один, куда б ни шёл ты,
Только озеро лесное,
До краёв в кувшинках  жёлтых.

                (пер. Ю. кожевникова).

                Кстати, верхушка общества «Жунимя», прежде всего Майореску, злой гений Великого Поэта, нередко вмешивалась даже в интимную жизнь Эминеску, в частности, в Его взаимоотношения с Вероникой Микле. Один из наговоров Майореску привёл к разрыву между влюблёнными, длившемуся целых два года (с 1877-го по 1879-й год).

                В 1876 г., когда Эминеску лишился места инспектора, Его пригласили  переехать в Бухарест. Он пишет по этому поводу драматургу и прозаику Иону Луке Караджале, своему  выдающемуся современнику:
                В месяц я получаю 100 франков. На какие же средства мне приехать? Ведь у меня есть и багаж: книги, рукописи,  старые ботинки, сундуки с мышами и молью населённые в пазах разными племенами клопов. На какие же средства перевезти эту массу имущества, движимого в широком смысле этого слова…»  И ещё добавляет Эминеску: «Не работать и не иметь – справедливо; не работать и иметь – прекрасно; работать, как я, и не иметь – плачевно; работать и иметь – справедливо».

                В 1876 г. Михай Эминеску пишет и такое, полное безысходности, стихотворение:

Затерявшись без возврата в безнадёжности страданья,
Словно в хаосе зарница, лист в волнах водоворота,
Я волхвую, я взываю к тайным силам мирозданья,
Чтоб они мне отворили тёмной вечности ворота.
Пусть истаю лёгким звуком, словно искорка угасну,
Пролечу, как дуновенье, тенью промелькну бесследной.
Пусть сверкнёт слезою женской, обронённою напрасно,
Хрупких слёз нагроможденье, что воздвиг мой разум бедный.
Потому что в этом мире делать нечего поэту, --
Чьи сердца встревожит голос бесприютного бродяги?
Необласканный и сирый, он скитается по свету,
И никто спросить не хочет даже имя у бедняги.
Что он? Всплеск волны далёкой, знак неясный, невесомый,
Сквозь железный панцирь века проступивший на мгновенье…
Ах, не знать бы пробужденья, не рождаться бы такому,
Обречённому на муки с первых дней до погребенья.

                (пер. Э. Александровой).

               
                После того как Поэт лишился место инспектора училищ, Он ради куска хлеба вынужден был работать в «Куриерул курьере» («Ясском курьере» ), «Скотском листке», как иронически называл Он эту газету. Хотя газета и была всего лишь заурядным официальным  изданием, Эминеску  сумел напечатать на её страницах немало статей по вопросам искусства и литературы. Важнейшую роль для Него играла рубрика «Драматическая хроника», в ней Он помещал материалы, посвящённые  принципиальным вопросам драматургии. В отличие от сторонников «чистого искусства» Эминеску считал, что драма должна занимать одно из центральных мест в литературе, что хорошие сильные пьесы способны исправить пороки и недостатки буржуазного общества. Великий Поэт пишет о Шекспире, о Мольере, о других классиках мировой драматургии. Интересно, что Шекспир был одним из главных учителей румынского Поэта; вот как Он пишет об этом в стихотворении «Книги» (1876 г.):

Шекспир! Я часто с грустью вспоминаю
Тебя, о добрый друг души моей!
Твои я песни вечно повторяю,
Звучащие немолчно, как ручей.
То гений зла, то доброта святая,
Гроза сегодня, завтра тишь речей,
Тысячеликий бог, лаская, мучишь,
И не научит век, чему ты учишь!

Будь современником твоим, тебя я
Сумел бы, как и ныне, полюбить?
За всё, что чувствую, от ада и до рая,
Мне надобно тебя благодарить.
Ты мне открыл глаза на мир: читая
Людскую жизнь, тебя я должен чтить.
С тобою вместе рад я ошибиться –
Такой ошибкой я могу гордиться.

                (пер. Ю. Кожевникова).

                Пишет  Эминеску и рецензию  на постановку гоголевского «Ревизора» (1874 г.) – Он был хорошо знаком с творчеством великого русского писателя и высоко ценил его Гений. «Он, -- писал Эминеску о Гоголе, -- воплотил реальную жизнь русского народа, его образы взяты из действительности, это живые люди, каких можно встретить в затерявшихся среди казачьих степей селениях.»

                А вот одна из заметок Михая Эминеску на очень важную и для румынских писателей, и для читателей – румын:

  Называется она «Значение национальной литературы для общественного сознания»:

                «Начнём с замечания о том, что точность и беглость выражения при словесном или письменном изъяснении есть существенный элемент – или даже критерий – культуры. В речи, а ещё лучше на письме (ибо речь часто подвержена влиянию случайных факторов) ярче всего проявляются наш культурный уровень; стиль – это человек. Стиль – это больше, чем манера словесного выражения, основанная на знании языка, ведь он отражает ко всему прочему наш образ мыслей, наше восприятие мира. Как мы понимаем увиденное, так его и описываем.
                Красивый и правильный слог развивается, во-первых, при универсальности культуры, то есть при ясном и совершенном постижении тех предметов, которые трактуются. Второе условие – владение народным языком, в котором воплощаются культура общества и народное сознание. Лишь тех людей можно причислить к образованным, которые поднялись на его высоты и овладели им во всей полноте.
                Сокровища языка, его мощь, его стилевые и выразительные средства отражаются в национальной литературе. Вот источник, из коего следует черпать каждому.
                Слово «национальный» применительно к литературе обозначает те её течения, которые не принадлежат к какой-либо одной специальности, т. е.  предназначены не для той или иной группы  людей, а для всех, для нации в целом.
                Очевидно, что нравственная и эстетическая грани культуры определяются национальной литературой, отсутствие  ограничений  и узости в выборе предмета влияют и на средство общения, объединяющее нацию, -- язык.
                В национальной литературе любого народа, как в фокусе, сходятся лучи – проявления национального духа, она свидетельствует об уровне духовной жизни общества.»

                (пер. А. Старостиной.)

                Эта статья опубликована будет только после смерти Эминеску. 
                В 1877 г. директор «Национальной типографии», в которой печаталась газета «Ясский курьер», предложил Поэту написать статью в защиту  городского головы, который прослыл взяточником и казнокрадом. Естественно, Поэт с негодованием отверг это предложение, и лишился занимаемой должности. Но Он в очередной раз предпочёл безработицу – лишения – бесчестному поступку, на который не был способен. Бедность Эминеску доходила до того, что Ему нечем было оплачивать жалкую каморку, которую Он снимал на чердаке, и Поэт ночевал где попало.
                Эминеску всё-таки уезжает в Бухарест и с осень 1877 г. становится редактором консервативной газеты «Тимпул» («Время»).
                Работа в буржуазных газетах приносит Эминеску разочарование. Чем такая работа могла быть (и была) для Поэта, высочайший жизненный принцип коего – честность перед народом и самим собой? Работа в газете для такого Человека и Поэта была изнурительной, неблагодарной подёнщиной, попранием собственных идеалов (не забывайте, что Михай Эминеску – Поэт – Романтик, Высокая Душа!). В одном из писем Он называл  «газетчиков» торговцами ложью и враньём. Он писал: «Торговля эта, притом, что она ничего не приносит, не позволяет закрыть лавчонку хотя бы на день и уйти, куда глаза глядят, а заставляет человека непрерывно ломать себе голову, изыскивая новую ложь.»
                Сам же Эминеску – публицист выступает в защиту народа, которому Он сочувствует (и любит его) с детства, Он требует коренного улучшения жизни крестьян. Не глас ли вопиющего в пустыне был голос этого честнейшего и глубоко порядочного человека?
                Эминеску клеймит беспощадную эксплуатацию, иностранный капитал – самых настоящих хищников («чёрную иностранщину»), который разграблял природные богатства Румынии и ещё больше порабощал румынский народ. Эминеску писал, что там, где проходят железные дороги, «исчезают все песни, все птицы разлетаются от чёрной иностранщины». «Лес – брат румына – падает под топором, высыхают источники»,  а румын, по словам Эминеску, «остаётся бедняком в бедной стране».
                Одно из самых ярких Его стихотворений, в коих выражено сочувствие беднякам (не просто сочувствует – скорбит об их доле!) – стихотворение «Жизнь». Но прежде чем дать его, я дам большой фрагмент из статьи Эминеску «О христианстве». Вы узнаете из этого фрагмента  о том, что же подготовило стихотворение Жизнь».

                «У каждого класса в обществе, -- пишет Эминеску, -- своя логика ,логика исключительная и жестокая. Состоятельные дэнди, которые легко тратятся на кокоток, и раздают щедрые чаевые кельнерам, не любят подавать милостыню. Они предпочитают кликнуть городового, чтобы нищего забрали в участок. Безнравственные, они требуют нравственности от других., ,праздные, заставляют других работать на себя, пустоголовые, взывают к чужому разуму. Как назвать  ироническую гримасу, с какой эти люди толкуют про мораль, про катонизм, про авторов, проповедующих соблюдение канонов? Ведь кто ревностнее всех отгораживается от низших классов? Они – те, кто на самом деле не верят в бога, попирают религию и божественный порядок. Для них есть один божественный порядок – тот, что стоит на страже их личных интересов, их богатства и власти, не подпуская к ним простолюдинов, возможно, более одарённых и достойных встать выше их Титул графа, к примеру, обеспечивает синекуру,выгодный  брак, блестящую будущность.  <…> Разговор о божественном порядке нужен знати, чтобы подчеркнуть свою особость, избранность богом (они-де ближе всех к божественному престолу), пустить пыль в глаза – ибо они сами не верят ни одному своему слову.
                Когда я прочёл историю одной бедной девушки – как она денно и нощно работала в своей мансарде за кусок хлеба (который она величала обедом), как в холоде, при свете керосиновой лампы она шила и шила исколотыми пальцами, как обязана была ещё и чисто одеваться на те же сорок пять франков, -- тогда я спросил себя: кто даёт право буржуа покупать её труд, ради своего обогащения  обрекать юное существо на холод и голод? Бедная мадонна! Как избороздят слёзы твой бледный лик, прежде чем тебя примет могила, прежде чем смерть вернёт тебя вечному покою, из которого ты вышла! И что на свете искупит твои исколотые пальцы, недужные   
Лёгкие, твой голод, нищету, будет ли кто-нибудь в целом мире знать, что ты страдала, что вообще была? Твоё рождение и смерть прошли без следа, ты могла жить немного лучше  или немного хуже, результат один – забвение. Ты была добродетельна – кто протянул тебе руку помощи? А если бы ты пала – кто посмел бы судить тебя? Те, кто обрекли тебя на голодную смерть?»

                (пер. А Старостиной.)
                Строки про девушку написаны под сильным впечатлением от стихотворения о белошвейке английского поэта Томаса Гуда, -- его Эминеску прочёл во французском переводе. Своё стихотворение «Жизнь» (на те же мотивы)  Он написал в 1879 г. Вот оно:


Доведётся слышать, как с лицом багровым
Кругленький священник  голосом суровым
Речь ведёт о жизни: вся она страданье
И счастливой станет после покаянья,
Спрашиваю молча: «Он откуда знает,
Жизнь какой должна быть и какой бывает?»

Ночью блещут звёзды в тёмной вышине,
Под ноги бросая свет неяркий мне.
Тесный переулок, ветхие строенья –
Слышатся рыданья, разговор и пенье.
Из разбитых окон, через двери глухо
Голосов обрывки достигают слуха.

Там в каморке тесной, лампа догорает,
Девушка в иголку нитку продевает,
Личико худое полотна белей,
Взор померк, а веки красные у ней.
Тонкую иголку подгоняют пальцы,
Нежные узоры нить кладёт на пяльцы.
Губы посинели – нету ни кровинки,
И глаза не могут выдавить слезинки.

Для чего родилась в этом мире бренном,
Стать листком увядшим в океане пенном,
Одинокой тенью промелькнуть несмело,
До которой в мире никому нет дела?
С самого рассвета и до ночи чёрной
Через занавеску видно, как упорно

Трудится бедняжка… а вознагражденье –
Голый хлеб, болезни да ночные бденья.
Из всего, что в мире есть, одно лишь знает:
Кончится работа – голод наступает.

Развернул торговец на прилавке ткани,
Те, что вышивала девушка ночами;
А на жирных пальцах у него каменья –
Плод её бессонниц и её терпенья;
Стелет пред княгиней он подобострастно
Труд святой и скорбный девушки несчастной.
Белоснежным мягким складкам полотна
Зренье, сон и слёзы отдала она,
День и ночь трудилась, отдыха не знала,
Кончила – как будто саван вышивала.

Но когда представить это всё сумеет,
В зеркало посмотрит, горько пожалеет
О себе, захочет пристальней вглядеться:
В девушку, которой от судьбы не деться:
Не имея в жизни никакой опоры,
Ждать ей остаётся только смерти скорой.

В нищете бескрайней, в жизни без досуга
Девушке лишь пчёлка верная подруга.
В летний день однажды – как там, неизвестно, --
Залетела пчёлка в переулок тесный.
Девушка бедняжку, распахнув окошко,
В комнату впустила отдохнуть немножко.
Полюбив друг друга, стали жить в светёлке
Труженица – дева, труженица – пчелка.

Девушке взгрустнулось, а пчела резвится,
Возле губ девичьих вьётся и кружится,
Словно молвить хочет: «Разве губки эти
Не нежней, не слаще всех цветов на свете?
И сама ты телом и душой святая.
Глаз твоих прекрасней и ясней не знаю.»

                ***

Девушка скончалась. Прекратились муки –
Смерть остановила труженицы руки.
Худенькое тело положили в гроб,
Скромными цветами увенчали лоб.
Саваном накрыли, но и под холстиной
Выглядит всё так же нежной и невинной.

Приоткрыта рама, первое тепло
После зимней стужи в комнату вошло,
Соблазняя пчёлку вылететь на волю,
Но её не манят ни луга, ни поле,
Над лицом умершей кружится на месте:
И в могиле хочет быть с подругой вместе.

Доведётся слышать, как с лицом багровым
Кругленький священник голосом суровым
Речь ведёт о жизни: вся она – страданье
И счастливой станет после покаянья,
Спрашиваю молча: «Он откуда знает,
Жизнь какой должна быть и какой бывает?»

                (пер. Ю. Кожевникова).

          Вот так Великий Поэт выступал против угнетения человека человеком! 

            Но вернёмся к бедной родной Эминеску Румынии, которую разоряли английские, австрийские и немецкие предприниматели. И как патриот, Эминеску был категорически против этого. В то же время Он не отрицал значения технического прогресса. «Вне всяких сомнений, -- считал Он, -- мы не должны остаться сельскохозяйственным народом, мы должны стать индустриальной нацией, хотя бы для удовлетворения своих потребностей.» Вот такое пророчество Великого Поэта – Романтика!

               В 1879 г. умер Штефан Микле – муж любимой Эминеску Вероники. И Поэт пишет Возлюбленной летом 1879-го:
              «Мой нежный друг,
               Ты знаешь, что если кто в мире может постичь всю горечь твоей утраты, так это я. Ты жила как за каменной стеной и вдруг в мгновение ока очутилась лицом  к лицу с неизвестностью, которая не может не беспокоить женщину с такой робкой натурой, как у тебя. И если тихая пристань в жизни – это и есть настоящее счастье, то пусть не испытывая его, ты по крайней мере не испытывала и страданий – тех, что порождаются тяготами жизни. У тебя была опора – человек, которого, я знаю, ты уважала.
              И если ты позволишь мне говорить о себе, я скажу о том мучительном, но глубоком и бесконечном счастье, которым осветилась моя жизнь, такая одинокая и безрадостная, от мимолётного прикосновения твоей руки, от одной  твоей улыбки, от единого взгляда. И я никогда не забуду, что это счастье было даровано мне впервые в твоём, в его доме.
              Ты знаешь, мой нежный и благородный друг, что в чувстве, о котором я говорю, нет ничего банального, ничего общего ни с теорией удовольствия, которой руководится большинство счастливых, ни с юношеской неискушённостью. Ни твою молодость, ни красоту, ни прекрасные свойства души,  ни грацию движений – ничто нельзя назвать причиной чувства, которое глубокой печатью легло на мою жизнь. Я не осмеливался и никогда не осмелюсь  дать ему имя. <…>
                …моя жизнь, странная и непостижимая для всех моих знакомых, не имеет смысла без тебя <…>
                Вероника! Я не хотел этого говорить, но ты не знаешь, не можешь знать, как я тебя любил и люблю. Легче представить себе мир без солнца, чем меня без любви к тебе.
                Ты не сделала меня счастливым, а может быть, я и не способен им быть, ты не сделала меня и столь несчастным, чтобы я покончил с собой, но когда  всё что было у меня сокровенным, вырвалось на свет от твоего взгляда, тогда я понял:  ты – единственное существо в мире, которому помимо твоей и моей воли рок предназначил определить всю мою жизнь.
                …я не стану тебя обманывать, мне не в радость  твоя утрата, и бог знает, чего бы я не отдал – саму жизнь – чтобы всё стало как прежде. И ты знаешь, что  не о своём счастье я сейчас забочусь. Я готов призвать на свою голову  все беды, если это пойдёт тебе на благо. Итак, я не прошу о счастье, и хотя ты, чья улыбка, ничего не говорящая другим, делает меня равным  богу, хотя ты в состоянии одарить меня – и только меня – гораздо большим, чем есть у тебя самой, всё же я давно отказался от всего, только бы тебе было хорошо. Для меня же счастье и ты – одно и то же; я охотно бы умер, не желая ничего, кроме покоя для тебя.»

                В том же, 1879-м году, в год, когда Вероника овдовела, Эминеску пишет довольно много стихотворений, явно обращённых к ней или по крайней мере, навеянных Её образом.
 
Закончив труд, спешу я на покой.
Но в час, как плоть объята сном глубоким,
Томится дух по странствиям далёким
И в путь уходит следом за тобой.

И пусть телесный взор мой погружён
В слепую ночь, без мыслей, без паренья,
Тем обострённей внутреннее зренье,
Тем ярче свет, что брезжит мне сквозь сон.

Желанный свет! Я знаю, это ты,  –
 Я узнаю прекрасные черты,
Таинственно мерцающие очи…

Тебе одной, моя жена, мой друг,
Посвящены и труд мой, и досуг,
И странствия души во мраке ночи.

                (пер. Эм. Александровой.)

              Обратите  внимание вот на что: в этом стихотворении Поэт называет любимую «моя жена» -- ту, которая столько лет была женой другого человека и в 29 лет овдовела…

               Поэт и верит, и не верит в счастье с любимой женщиной. Вот одно из самых печальных Его стихотворений, в котором и разлука, которая может стать вечной, и одиночество Поэта, любимого, любящего, но не могущего не быть Одиноким…

Любимая, лишь вспомню минувшие годины,
Я вижу в океане бесчисленные льдины.
Ни звёздочки на небе – в безмолвии туманном
Луна лишь одиноко плывёт пятном шафранным
Над тысячами глыбин, швыряемых волнами.
Парит уныло птица с усталыми крылами.
Другая же на запад несётся, улетая
В простор, где исчезает подруг пернатых стая.
Оставшаяся птица страдальчески взирает,
Не жаль ей, безразлично – она ведь умирает.
Её в тот миг о прошлом томит воспоминанье…

……………………………………………………………..

Всё шире, необъятней меж нами расстоянье.
Я одинок всецело – темнею, замерзая,
А ты уже исчезла в сиянии без края…   

                (пер. С. Шервинского.)

                Но Надежда снова поднимает голову, и хоть и смешивается она и с болью разлуки, и – опять же – с одиночеством, но сумрак чёрный, в который Поэт может вот – вот погрузиться – может быть побеждён Надеждой на приход Любимой, --  и -- наконец-то – счастье!

Цветами белыми черешни
Дано красе твоей цвести.
Явилась, ангела безгрешней,
Ты мне на жизненном пути.

Ты по ковру проходишь мимо,
Шуршат холодные шелка, --
Ты вся, как сон, неуловима
И, как мечта моя, легка.

Вот из тяжёлых складок платья
Ты, словно мрамор, поднялась.
Души не в силах оторвать я
От влажных и счастливых глаз.

Мечтаний светлая зарница!
Невеста в золоте лучей!
О, почему я стал страшиться
Улыбки ласковой твоей?

Не улыбайся, нет, не надо!
Мне счастье очи обожгло…
И только – рук твоих прохлада,
И только – губ твоих тепло.

Но словно траур тёмной ткани
Завесил свет лучистых глаз.
О тень несбывшихся желаний!
Любовь, как сон, оборвалась.

Уходишь ты, но, всё теряя,
Тебя не буду я искать…
Мечта души моей святая,
Отныне я один опять.

За призрак счастья – боль разлуки,
За дивный взгляд, за светлый сон
И простирать напрасно руки
Тебе вослед я обречён.

Но ты вернёшься! В сумрак чёрный
Ты погрузиться мне не дашь…
Как девы лик нерукотворный,
Ты засверкаешь,  -- о, когда ж?

                (пер. Н. Стефановича). 


                Сонеты.

                1.

Срывает осень хрупкие листы;
Дожди шумят, по стёклам ударяя…
Поблёкших писем строки разбирая,
Всю жизнь свою припоминаешь ты.

В чудесных пустяках часы теряя,
Блаженствуешь, а двери заперты,
И скоро песня вьюг из темноты
Тебя баюкать станет, замирая.

Сижу один я около огня,
О Докии мечтая, фее снежной;
Ночная мгла плывёт на смену дня;

Твои шаги скользят во тьме мятежной,
И руки тонкие, обняв меня,
Коснулись глаз моих прохладой нежной.

                2.

Проходят годы худшей из разлук;
Но в памяти моей, как сновиденья,
Живут любви священные мгновенья,
Глаза огромные, прохлада рук…

Приди же вновь! Даруй успокоенье!
Твой чистый взгляд спасёт меня от мук;
В его лучах ожившей лиры звук
Вновь затрепещет силой вдохновенья.

О, ты не знаешь, как тебя я жду, --
Склонившую ко мне своё сиянье,
Прекрасную и тихую звезду!

В душе угаснет целый мир страданья,
Когда к твоей улыбке возведу
Горящий взор мой, полный ликованья.

                3.

Объяты даже мысли тишиной,
Но всё нежнее песнь благоговенья.
Зову тебя. Услышишь ли моленья?
Развеешь ли холодный мрак ночей?

Твои глаза прольют ли утешенье,
Спасительно сияя надо мной?
О, посети же сон тревожный мой, --
Приди, приди, желанное виденье!

Ты близишься… ты здесь… тебя нашло
Измученное сердце. Мы, как реки,
С тобой слились, и счастье к нам пришло.

Твоих ресниц мои коснулись веки,
Твоих объятий чувствую тепло,
Ушедшая, любимая навеки!

                (все три сонета – перевод Ю. Александрова.)

                А теперь – давно мною обещанное вам (ещё тогда, когда я рассказывал о маме Поэта) стихотворение «О мама»…, написанное в 1880-м г.:

О мама дорогая, из тьмы времён глухой
Шуршаньем листьев жёлтых зовёшь меня с собой;
Над скорбною могилой, над чёрным камнем плит
Акации склонились и ветер шелестит.
Среди ветвей твой голос мне слышится опять…
Звучать он будет вечно, ты вечно будешь спать.

Когда умру, подруга, у гроба слёз не лей –
Сломай ты лучше ветку у липы попышней,
Вкопай над изголовьем заботливой рукой
И окропи ту ветку горючею слезой;
И липа станет тенью могилу укрывать…
Расти той тени вечно, я вечно буду спать.

Но коль умрём с тобою в один и тот же час,
Среди печальных склепов пусть не хоронят нас,
Пусть выроют могилу на берегу крутом
И в гроб один положат с тобою нас вдвоём;
Уже навек прижмёшься к моей груди опять…
Реке лить слёзы вечно, мы вечно будем спать.

                (пер. Ю. Кожевникова.)

            

                << Эминеску делит стихотворение «О мама…» надвое, как хлеб насущный: часть – матери, часть – любимой. Тот же ритуальный жест совершает поэт во всех своих стихотворениях о любви; и каждую песнь он, как просфору, преломляет надвое: одну часть  -- любимой и одну – природе, то есть опять же матери. Другими словами, святой хлеб его души целиком отдан двум этим существам.>>.

                Григоре Виеру, современный молдавский поэт.

                Но вернёмся к оригинальным поэтическим сказкам Михая Эминеску. Одна уже прозвучала – раньше. Вот ещё одна. Она – одна из самых интересных и необычных сказок, я думаю, во всей мировой поэзии XIX века – «Мирон и бесплотная красавица». Эта сказка – большая, но я хочу привести её полностью. Наберитесь, пожалуйста, терпения, прочитайте её – она стоит того.

Отчего и свет и речи
В тесной хате пастуха?
Марья возится у печи,
Марта щиплет петуха.
На лежанке возле деда,
Наклоняс ь к нему плечом,
Примостились два соседа.
Вперебой идёт беседа,
И не разберёшь о чём.

Возле бабки – повитухи,
Всей гурьбой забившись в кут,
Крёстная и две старухи
Малышу пелёнки шьют.
А пастух, хозяин хатки,
Взял шубёнку и башлык
И помчался без оглядки,
Словно бес вселился в пятки,
Снежным полем напрямик.

Эй, куда во тьму ночную,
Точно заяц, прыг да прыг? –
-- Мне на мельницу ручную,
Да за мёдом в Пилириг.
Тороплюсь, не обессудьте…
Жёнка сына родила.
Приходите, гостем будьте,
Завтра в полдень, не забудьте.
А теперь бегу. Дела…

Вот, проснувшись утром рано,
Крёстный с крёстною пришли,
Завернули мальчугана,
В божью церковь понесли.
Спел священник как попало
И в купель – бултых его.
Захлебнулся бедный малый.
Что там крёстная шептала,
Он не слышал ничего.

Он вертелся, он крутился,
Издавая зычный крик:
Дух святой в него вселился,
Развязал ему язык.
-- Ишь, орёт! Видать, не слабый.
-- Молоденек, да упрям.
-- Рот огромный, как у жабы.
-- Весь в отца. – Судачат бабы,
Расползаясь по домам.

Снег лежит до небосклона,
В белой ризе дремлет ель.
Принесли домой Мирона,
Положили в колыбель.
В хате спят. Трещит лучина.
За окном ночная тишь.
Мать сидит, качает сына,
А в душе одна кручина:
«Что ты, жизнь, ему сулишь?»

Вдруг направо и налево
Расступилася стена.
Входят три вещуньи – девы,
Пришлецы из царства сна.
И в пастушеской хибарке
Свет разлился яркий, яркий
Из небесно-синих глаз…
Окружили зыбку парки,
Над малюткою склонясь.

-- Силой льву ты будешь равен,
Светлым обликом – весне;
Будешь и богат и славен,
Как не снится и во сне.
Добротой своих деяний
Покоришь сердца людей;
Будешь в королевском сане
И живой войдёшь в сказанье,
В светлый круг богатырей.

Поклонившись, мать сказала:
-- Многим будет он владеть,
Но таких, как он, немало
Было, есть и будет впредь.
То, что неизвестно свету,
То, чему названья нету,
Дайте сыну моему.
Я тогда за милость эту
Ваши ножки обниму.

-- Что ж, чтоб не было урону, --
Молвят феи ей в ответ, --
Обещаем в дар Мирону
То, чему названья нет:
Пусть он в этом мире бренном
Пронесёт сквозь суету
О великом, совершенном,
О единственно священном
Сокровенную мечту.

Всё, что предвещали феи,
Совершилось наяву:
Вырос он весны милее,
Силой стал подобен льву.
Окружён большим почётом,
Всей округою любим,
Слыл он мудрым звездочётом,
Всё он знал, и никого там
Не поставишь рядом с ним.

Как-то раз, с трубой, при сабле,
Человек пришёл в село.
У него усы, что грабли,
Борода, что помело.
Собралась толпа большая:
Знать, явился он не зря.
-- Настоящим возвещаю
Всем от края и до края
Волю батюшки царя.

Ищет парня царь светлейший,
Но такого парня, мол,
Что и силой был первейший
И умом всех превзошёл.
Так внимай, народ крещёный,
Если есть такой средь вас
И могучий, и смышлёный,
И красивый, -- дочку в жёны
Царь отдаст ему тотчас.
 
Чуть конца дождавшись речи,
Прибежал домой Мирон.
Взял котомку он на плечи,
Попрощался, вышел он.
Он идёт тропою тесной,
Степью знойною, безлесной,
Всё готовый перенесть.
Он идёт, а в сердце песней
Бъётся радостная весть.

Песня та вела Мирона.
Шёл он, шёл и наконец
Видит светом озарённый
Императорский дворец.
Перед ним открыли двери
Слуги в золоте ливрей.
Смотрит он, глазам не веря:
Вот она! И кавалеры
Низко кланяются ей.

А красавица  царевна,
Сохраняя гордый вид,
То как будто смотрит гневно,
То улыбкой одарит.
То пройдёт спокойно мимо
Кавалеров и вельмож,
Словно скукою томима.
Но её неудержимо
Тянет к зеркалу… И что ж?

Из стекла в злачёной раме,
Из хрустальной пустоты
Смотрит страстными глазами
Витязь дивной красоты.
Стройный стан, лицо в овале
Нежно-пепельных волос.
Царской дочери едва ли
В этом самом пышном зале
Видеть краше довелось.

Вновь гостей она обходит
С мыслью жаркою о нём.
Вот он – глаз с неё не сводит,
Обжигает, как огнём.
Словно небо, перед нею
Голубой его доспех.
-- Право, я сказать не смею, --
Говорит она краснея, --
Только он прекрасней всех.

Всё смешалось. Взоры, взоры…
Вспыхнул шёпот по рядам.
Разом зазвенели шпоры,
Зашуршали платья дам.
Он спокойно выступает,
Весь как вешняя заря,
Шлем пернатый свой снимает
И колено преклоняет
Перед дочерью царя.

-- Ах, просить меня не надо, --
Говорит она, -- ей – ей,
Я сама ужасно рада
Быть супругою твоей! –
И рукой лилейно-белой
Гладит юноше плечо.
Он, счастливый без предела,
Руку ей целует смело,
В очи смотрит горячо.

В это время очень кстати,
Ковыляя, входит царь.
Он садится на полати,
Ноги вытянув на ларь.
Лихо митру сбил направо,
Оголив плешивый лоб,
Улыбается лукаво.
Поглядишь поближе – право,
Настоящий сельский поп.

-- Был слуга у нас недавно, --
Молвил он, -- почти что друг.
Тёр табак он мне исправно,
Ловко зажигал чубук.
С год, как помер он, однако
Да ведь вот стервец какой
Превратился в вурдалака
И теперь вредит, собака,
Нарушает наш покой!

Все как есть собрал металлы
В недрах нам подвластных гор
И на зло нам, чёртов малый,
Сплавил их в один топор.
Из лесов, травы и моха
Сделал дерево упырь.
То – то, братцы, будет плохо,
Коль на этого пройдоху
Не найдётся богатырь.

Весь синклит туда собрался,
А пойти мешает страх.
Лишь Мирон не испугался,
Взял топор, по древу – трах!
Зашаталось, загудело,
Наземь грохнулось и вот,
Чтоб скорее кончить дело,
Упырю забил он смело
Кол осиновый в живот.

Колдовства как не бывало.
Всюду песни, пляски, смех.
Государь сказал: -- Пожалуй,
Этот витязь крепче всех. –
Тут советник вопрошает:
-- А теперь скажи, Мирон:
Дочь царя о ком мечтает?
-- Обо мне, -- он отвечает.
-- Да и всех мудрее он!

И запел толпою шумной
Люд, собравшийся сюда:
-- Он могучий! Он разумный!
И красавец, хоть куда! –

Царь – отец поскрёб в затылке:
-- Эх, спасибо от души! –
Он принёс вина в бутылке,
Ветчины кусок на вилке:
-- Ну-ка, разом осуши!

Слушай, парень, сделай милость.
Поженитесь вы скорей!
Что б там дальше не случилось,
Плюнь на всё и не робей.
Может обругать, ославить,
Превратить тебя в осла,
Обмануть, рога  наставить…
Повелися издавна ведь
Эти скучные дела.

Знаешь ли, сама царица…
Но об этом – ни гу – гу.
Дочка тож – такая птица,
Что не дай, господь, врагу.
Мой совет: молчи и слушай,
Но глаза не закрывай.
Пусть себе потешит душу,
Ты ж, под маской равнодушья,
Сам усердствуй, не зевай!

Подошёл Мирон к невесте,
Поклонился до земли,
А потом с царевной вместе
Приглашённых обошли.
Свадьба длилась две недели.
Говорят, на свадьбе той
Даже старцы молодели,
Даже все немые пели,
Трепака плясал хромой.

Дни проходят, как виденья.
Счастлив рыцарь наш пока.
Но в душе растёт томленье,
Неизбывная тоска –
О прекрасном, совершенном,
О завещанном ему,
О сокровище бесценном,
Что на этом свете тленном
Неизвестно никому.

Сохнет он, не спит ночами.
У кого найдёшь ответ?
Спросишь – всяк пожмёт плечами
Да ещё смеётся вслед.
Лишь певец слепой, весь белый,
Обошедший все пределы,
Молвил: -- То, что ищешь ты, --
Это девушка без тела,
Дух предвечной красоты.

Говорят, под небом дальным,
Где-то в светлом царстве сна,
Во дворце своём хрустальном
С давних пор живёт она.
Очи девушки – две песни
О любви, а стройный стан –
Мир не видывал чудесней,
Но… то образ бестелесный,
Нас прельщающий обман.

И ещё толкуют люди:
От дворца недалеко,
Словно в изумрудном блюде,
Тихо дремлет озерко.
Каждый раз пред Новым годом
В час полуночный она
Сходит вниз к уснувшим водам
И под звёздным хороводом
Там купается одна.

Оседлав коня лихого,
Второпях обняв жену,
В путь Мирон пустился снова
В чужедальнюю страну.
Скачет он, летит стрелою,
Вот прошло и рождество.
Видит – озеро лесное,
И стоит сплошной стеною
Тёмный бор вокруг него.

Обо всём забыв  на свете,
Смотрит он, едва дыша,
Как вода при лунном свете
Спит под сенью камыша.
Спит во мгле голубоватой,
Словно глыба хрусталя,
Спят, волшебным сном объяты,
Звуки, краски, ароматы,
Небо, воздух и земля.

Под землёй, в темнице мрачной,
Корни древние сплелись,
И цветы в воде прозрачной,
Распускаясь, рвутся ввысь.
То стоят четой скорбящей,
То весёлою гурьбой,
То цепочкой в даль манящей,
То непроходимой чащей,
Жёлто-сине-голубой.

Всё, как в сказке, прихотливо
Осеняет древней лес.
Вдруг Мирон увидел диво,
Что чудесней всех чудес.
Средь цветов желтофеоли,
Тропкой, влажной от росы,
Фея в светлом ореоле
Сходит вниз. Такой дотоле
Он не видывал красы.

Фея медленно ступает.
Взор её – луны ясней.
Будто изморозь, сверкает
Ткань жемчужная на ней.
Сквозь волну прозрачной ткани,
Как любви немая речь,
Как стыдливое желанье,
Проступают очертанья
Нежной груди, ног и плеч.

Легче вешнего зефира
Шаг её, а из очей
Два растопленных сапфира
Льют снопы своих лучей.
Вот под нею берег зыбкий
В росной россыпи цветов.
И красавица с улыбкой
Обнажает стан свой гибкий ,
Сбросив трепетный покров.

Взмах руки – и, точно волны,
Косы падают её.
Смотрит юноша безмолвный,
Словно впавши в забытьё.
И, потупившись стыдливо,
Смотрит месяц сиротливый
С неизведанных высот.
Да и в ком такое диво
Пламя страсти не зажжёт!

Это явь или виденье? –
Всё наполнил лунный свет.
Всюду только свет и тени,
От неё лишь тени нет.
Вытянув с опаской ножку,
Воду пробует она.
Робко, робко, понемножку
Входит в лунную дорожку,
Дрожи сладостной полна.

Входит, руки поднимая.
Рот её полуоткрыт.
На устах – мольба немая,
Страсть в глазах её горит.
Меж цветов, покрытых ряской,
Погружается в струю.
И вода, как в чудной сказке,
Обнимает  с тихой  лаской
Гостью милую свою.

Златоглавою кувшинкой
Дева юная плывёт,
Ни волненьем, ни морщинкой
Не смутив покоя вод.
Вышла на берег сухая,
Облачилась и ушла.
Долго он смотрел, вздыхая,
Вдаль, туда, где тьма глухая
Всё смешала, всё слила.

По лесам, по горным кручам,
Смертной мукой удручён,
Мчится на коне могучем
В сердце раненный Мирон.
О прекрасном, совершенном
Витязь думает опять,
О единственно священном,
Что нашёл он в мире бренном,
Чтоб навеки потерять.

Осень хмурая приходит,
Но, как прежде, одинок,
Неутешный  витязь бродит
Без тропинок, без дорог.
Одержимый страстью тайной
И храня в тоске бескрайной
Образ, сердцу дорогой,
Повстречался он случайно
В чаще с Бабою – Ягой.

О своей любви – присухе,
О страданиях своих –
Всё он рассказал старухе,
Свесил голову, затих.
-- Слёзы – тягостное бремя.
Не пристало молодцу
Сокрушаться, тратить время.
Поскорее ногу в стремя
И галопом ко дворцу.

Ты добудешь недотрогу,
Но совет исполни мой:
Днём и ночью, всю дорогу,
Думай лишь о ней одной.
Всё доступно, всё возможно,
Если сам не будешь плох.
Но войди к ней осторожно,
Постарайся, если можно,
Захватить её врасплох.

По глухому бездорожью
Скачет витязь на коне.
Вот, охвачен чудной дрожью,
Видит замок при луне.
Он идёт по тёмным сеням
Мимо статуй и зеркал,
И по мраморным ступеням
С жарким трепетом, с волненьем
Входит в  освещённый зал.

Справа дверь в её покои.
Отворил – стоит она,
Щёчку подперев рукою,
У раскрытого окна.
Он к ногам её склонился:
-- Выслушай меня, молю!
 Я всего, всего лишился,
Чтоб сказать тебе: люблю!

Ты молчишь? Скажи скорее:
«Проходи, желанный гость». 
Повторила кротко фея:
-- Проходи, желанный гость. –
Вспыхнул замок светом алым,
Светом тысячи огней.
Полон счастьем небывалым,
Он идёт по гулким залам
И за стол садится с ней.

Подбочась, за доброй чарой
Рядом с ней сидит Мирон.
Вторит счастью юной пары
Нежной кобзы перезвон.
Пир окончен. В нетерпенье
Он с неё не сводит глаз.
Свет потух. Умолкло пенье.
Вновь их окружили тени.
Наступил блаженства час.

О часы, остановитесь
Ради жизни и любви!
-- Слышишь, -- спрашивает витязь,  –
Страсти звон в моей крови? –
А она горит и тает,
Озарённая  луной.
То смеётся, то рыдает,
Словно сердце не вмещает
Чувства девы молодой.

Он проводит дни, напрасно
Расточая сердца зной,
С ней, по-прежнему прекрасной,
Но, как прежде, неземной.
Целовать, обнять до боли,
Страсть  её испить до дна…
Но, увы, иная доля
Вечно юной суждена.

Истощив бесплодно силы,
Жизнью тяготясь своей,
Он ушёл, больной и хилый,
Навсегда из царства фей.
Одиночеством ведомый,
Он бредёт, как в полусне,
Тропкой старою, знакомой
Под навес родного дома
К милой, ласковой жене.

Только вот какое горе:
Всё, что он увидел вновь,
Не чарует больше взора,
Не волнует больше кровь.
Всё уродливо, убого,
Всё бесцветно вкруг него.
Кончилась его дорога!
Он, желавший слишком много,
Не желает ничего.

Вновь гоним своей тоскою,
Ищет он в немой глуши
Не блаженства, а покоя
И приюта для души.
Всё презрев: друзей, веселье,
С тихой грёзой о былом,
Он замкнулся в тесной келье,
Долго жил без дум, без цели
И почил последним сном.

                (пер. И. Миримского.)   

                Постоянно Эминеску использовал в своих произведениях и фольклорные мотивы из молдавских и румынских сказок. Он верил в творческий народный гений и писал так: «Если в вечно юных произведениях античности, полных изящества, правды, точных мыслей, мы находим целительное средство против интеллектуального упадка, то не забудем, что и в наши времена существует подобный вечно омолаживающий источник – народная поэзия как наша, так и окружающих нас народов.» И сам Великий Поэт щедро черпал из этого народного источника поистине целебную влагу! И народные сказки, и легенды, и поверья художественно переработаны Им: «Кэлин», «Сказка липы», «Фэт – Фрумос – сын липы» и др. произведения. Кстати, Фэт – Фрумос – главный герой румынских волшебных сказок, молодой витязь, совершающий различные подвиги. В буквальном переводе «Фэт – Фрумос» -- «сын – красавец».
                Вот стихотворение «Фэт – Фрумос, сын липы» (в др. переводе оно называется «Добрый молодец – липовый цвет»).

-- Бланка, дал обет я богу:
Быть тебе его невестой.
О, дитя, ведь ты родилась
От любви моей бесчестной.

Образ ангельский принявши,
Обретёшь в нагорном месте
Для себя – успокоенье,
Для меня – спасенье чести.

-- Мой отец, младую душу
Иссушать мне неохота,
Мне по нраву жизнь мирская,
Игры, танцы и охота.

Не хочу над книгой слепнуть
В голубом дыму кадильном,
Длинных кос моих лишившись
В пострижении насильном.

-- Жизнь мирскую ты оставишь –
Буду верен я обетам:
В скит святой и древний завтра
Мы отправимся с рассветом.

Бланка внемлет – плачет. Словно
Нужно ей идти в изгнанье,
Исполняя долг бесплодный,
Непонятное желанье.

Белоснежного выводит
Из конюшни скакуна
И, рыдая, нежно гладит
Гриву пышную она.

Оседлав его, помчалась,
Опустив главу на грудь,
Посмотреть вперёд не смея,
Не желая вспять взглянуть.

По тропинке вдоль долины
Мчится прямо в тёмный лес.
Солнце красное заходит,
Освещая край небес.

Падают лучи, как стрелы,
Пронизав густые тени.
Скачет конь сквозь ропот листьев
И пчелиное гуденье.

Посредине леса встал он
У высокой липы древней,
Где, журчанием чаруя,
Бьёт прозрачный ключ волшебный.

Вдруг, очнувшись, видит Бланка –
Юный витязь рядом с нею,
Вороной скакун играет,
Выгибая круто шею.

Очи юноши сияют
Светом сбывшейся мечты,
Кудри чёрные венчают
Липы белые цветы.

Рог серебряный он поднял,
Зазвучала колдовская
Песнь, любовью к незнакомцу
Сердце девы наполняя.

Кудри чёрные коснулись
Золотых её волос,
И стыдливые ресницы
Скрыли искры тёплых слёз.

Заструилася  улыбка
Трепетным очарованьем,
Приоткрыв девичьи губы,
Иссушённые желаньем.

Чувству тайному покорна,
Из седла она склонилась,
И серебряная песня
Словом ласковым сменилась.

Обнял он её рукою,
Ей бы нужно отстраниться,
Но душа повелевает
Безотчётно покориться.

Дева к юноше прильнула,
Скакуны пасутся рядом,
Запрокинув лик, взирает
На него влюблённым взглядом.

Лишь чудесного потока
Зачарованное пенье
Тихой грустью заглушает
Двух сердец одно биенье.

Поднялась луна над лесом,
А вокруг поляны лунной
Ночь, рисуя тени, встала
Приглядеть за парой юной.

Тени ночи всё длиннее,
Вот уж неба достигают,
И влюблённые средь леса
Незаметно исчезают.

Белый конь, покрытый пеной,
Встал у замка на рассвете,
А прекрасная хозяйка
Растворилась в белом свете.

                (пер. Ю. Кожевникова.)

                Есть у Эминеску и новелла «Фэт – Фрумос из слезы» (тоже художественная переработка румынских народных сказок). Вот отрывок из этой новеллы – о рождении и возмужании великого героя румынских народных сказок.
                «Давным-давно, когда люди были не похожи на нынешних, когда сам господь бог ещё ходил по земле, в те давние годы жил – был старый царь, грозный и хмурый, как полночь, и была у него молодая жена, улыбчивая и приветливая, как ясный полдень.
              Полсотни лет вёл царь войну с соседом. Умер сосед, междоусобную рознь оставил в наследство сыну. А у царя детей не было, некому ему кровную вражду завещать. Чувствует царь, что смерть не за горами, и душа его так злобой и полнится. Ни разу в жизни он не улыбнулся. Дитя поёт – у него сердце не дрогнет, молодая жена взглянет ласково – он не отзовётся, поседевшие в боях воины про дела свои славные песни складывают – у него морщины на челе не разгладятся. Туча тучей встаёт царь поутру. А постель у него с позолотою, а на ней лежит – почивает молодая жена, да нет им радости, нет на них божьего благословения. Туча тучей идёт царь на войну, а царица одна остаётся и оплакивает свою долю, как вдова. Золотые волосы на белую грудь падают, из голубых очей слёзы жемчугом катятся. Плачет она, ручьём разливается, уже вокруг очей круги залегли, на мраморном челе синие жилки повыступили.
                Вот как-то раз встаёт она с постели и всходит по каменным ступенькам в сводчатую нишу. Там лампадка светится, а с иконы, одетой в серебро, смотрит лик Скорбящей Богоматери. Упала царица на колени и стала молиться. Долго ли, коротко ли она молится, и видит – навернулись слёзы на глаза Божьей матери, а одна слезинка по щеке катится. Встала тут царица во весь рост, припала пересохшими губами к холодной слезе, будто душой к ней прикоснулась. С той самой минуты и понесла она под сердцем.
                Пришёл срок, и родила царица сына. Уродился царевич белый, как молоко, во лбу светлый месяц сияет. Тут даже царь улыбнулся. А уж солнце-то и вовсе рассмеялось от радости в своих огненных чертогах и три дня смеялось, не заходило, ночь на землю не пускало, и три дня шло веселье, пир горой, вино рекой текло из бочек – сороковок, от здравиц земля ходуном ходила.
                И назвала мать сына: Фэт – Фрумос из слезы.
                Стал он расти не по дням, а по часам, не по годам, а по месяцам, и вырос статный и высокий, как сосна в бору.
                Как только Фэт – Фрумос вошёл в силу, велел он сделать себе железную палицу. Принесли ему палицу, запустил он её в небесный свод, упала палица, ударилась о его мизинец и надвое переломилась. Тогда приказал он сделать палицу не в пример тяжелее первой и метнул её до заоблачных хором ясного месяца, поймал палицу на мизинец, а она целёхонька.
                -- Вот это по мне палица, -- сказал царевич. – с ней я и один выйду против войска отцовского недруга.»

                (пер. А. Старостиной.)

                Ну что, интересно? Дальше ещё интереснее: все, кто захочет (а желающих, я уверен, будет много) – может прочитать эту сказку полностью: думаю, получит большое удовольствие. 

                Народность Великого Поэта проявлялась и в том, что Он порой писал стихи в духе народных песен – напр., «Что ты, лес, качаешься…»

-- Что ты, лес, качаешься, --
Ветра нет и дождь не льёт,
Что же ветви долу гнёт?
-- Видно, срок тому настал,
Чтобы я клониться стал.
День короче, ночь длиннее,
Облетает лист, редея.
Ветер дует – задувает,
Нас певуньи покидают.
От ветров спасенья нету –
Быть зиме, промчалось лето!
Так чего ж мне не клониться,
Если вдаль стремятся птицы?
Над оставшейся листвою
Взмыли ласточки гурьбою,
Унося мечты с собою
Заодно с моей судьбою.
Все летят за стаей стая,
Свет мне белый затмевая.
Крыльев мановение –
Прочь ещё мгновение.
Остаюсь опустошённый,
Разорённый, огорчённый,
Одинокий и нагой
С неизбывною тоской.

                (пер. Ю. Кожевникова.)

                Кстати, к слову пришлось: Эминеску много писал о лесе, Лес – один из важных героев Его стихов (помните – Его же слова – «Лес – брат румына»?). Одно из лучших «лесных» стихотворений Великого Поэта – по-моему, «Лесная сказка».

Лес – преславный император, --
Сколько тварей без различья
Множится и процветает
Милостью его величья.

Царедворцами Олени
У него, а гордый герб
Неизменно украшают
Солнце, Звёзды, Лунный серп.

Зайцы быстрые на службе
Как гонцы и бирючи,
Соловей оркестром правит,
Сказками кипят ключи.

Пчёлы весело роятся
Над цветами у реки,
По извилистым тропинкам
Муравьёв идут полки.

Дорогая, в это царство
Убежим, и детство вновь
К нам вернётся, -- там игрою
Были счастье и любовь.

Там казалось, что природа,
Приложив весь разум свой,
Создала тебя прекрасней
Куклы самой дорогой .

Поблуждав по белу свету
Всяк дорогою своей,
Отдохнуть под липой ляжем,
Где в тени журчит ручей.

Мы задремлем и цветами
Липа нас запорошит,
И во сне услышим – бучум
Над кошарою звучит.

Мы придвинемся друг к другу,
Ты к груди моей прильнёшь…
О, послушай, царь скликает
На совет своих вельмож.

Лунный свет в ручье играет,
Пробиваясь сквозь листву,
Окружают нас с тобою
Царедворцы наяву.

Конь морской, как пена, белый,
Зубр, склонивший звёздный лоб,
Лось с кустистыми рогами,
Лань, хозяйка горных троп, --

Все расспрашивают липу:
Кто такие мы с тобой?
А она в ответ им молвит,
Шелестя густой листвой:

-- Поглядите, эти дети
Грёзой леса пленены!
Сами будто бы из сказки
И как в сказке влюблены!

                (пер. Ю. Кожевникова.)

                В 1881 г. Эминеску пишет пять небольших поэм, которые назвал «Посланьями» (точнее – 5-е «Послание» написано позже – в 1886-м г.). << Эти поэмы объединены не только одинаковыми названиями, -- пишет в комментариях Юрий Кожевников, -- но и общей темой: в «Посланьях» поэт последовательно показывает, что буржуазное общество несовместимо ни с подлинной наукой, ни с поэзией, ни с искренними человеческими чувствами, ни с понятием красоты.>>.

Лишь сомкну устало веки, лишь свечу свою задую,
Движет медленное время только стрелку часовую.
Лишь отдёрнешь занавеску потемневшего окна, --
Сладострастное сиянье заструит в него  луна.
В этот миг ночная память вызывает к жизни вечность
Человеческих  страданий, мук вседневных бесконечность…, --

             так начинается 1-е Послание – я бы назвал его Прологом ко всему этому циклу.
             Первые наброски»Послания I» датируются 1872 г. (т. е. за 9 лет до написания уже продумывались). О чём «Послание I»? Из комментариев К. Поповича: «Это размышления о человеке и его судьбе, об искусстве и художнике, о бренности человеческих  деяний».

Вон сидит учёный старец – продрался в локтях халат, --
Пишет формулы, сверяет и труду ночному рад.
Но спасти его от стужи в пору ль старому халату?
В воротник он шею прячет, в уши вкладывает вату.
Так старик и существует, жалкий, тощий и согбенный,
Но в одном его мизинце – бесконечность всей вселенной.
У него в мозгу разгадка прошлых и грядущих лет,
Вечность тёмная, ночная у него найдёт ответ.
Как Атлас, державший небо, в мифотворческом былом,
Держит он весь мир и вечность, подпирая их числом.

……………………………………………………………………………

В безграничном этом мире, мира маленького дети,
Муравейники мы строим на ничтожнейшей планете.
Все – король, солдат, учёный, -- всем убогим нашим скопом
Мы себя считаем чудом, а видны под микроскопом!
Мы – что мухи – однодневки, мир наш меряется футом,
Так и кружимся без цели, жалкий счёт ведя минутам,
Позабыв, что на мгновенье мир наш к вечности подвешен,
Что за нами и пред нами он ничтожен и кромешен.
Так пылинки пляшут в царстве одинокого луча,
И с лучом исчезнут вместе, рой лазурный помрача.
Так же в вечности бездонной, в нескончаемой ночи
Мы живём, пока сияют мимолётные лучи.
Гаснет луч – и всё исчезло, тень вбирает темнота.
Мир химеры… О нирване затаённая мечта.

                (пер. С. Шервинского.)

                «Послание II», это, по словам К. Поповича, << горькое размышление о ряде проблем, связанных с искусством и его ролью в обществе, о призвании и назначении художника. В обществе, где даже любовь превращается в товар, где обесцениваются высокие принципы и идеалы, «быть мечтателем, -- говорит Эминеску, -- означает быть смешным и пропащим».>>.

Ты спросил: а что ж засохли на пере моём чернила,
Почему от дел текущих оторваться я не в силах.
Почему в бумажной куче спят,  хирея и старея,
Резвый дактиль, ямб могучий и певучие хореи?
Если б знал ты жизнь, с которой мне приходится сражаться,
Ты бы понял, что рискует и совсем перо сломаться.
В самом деле, что ж стремиться, волноваться и бороться,
Новых форм искать в надежде, что вот в них-то и вольётся
Наш язык богатый, древний… А потом, оставив это,
Как товар, сбывать на рынок театральные куплеты.
Лишь для этих сочинений в наши дни пути открыты,
И, по требованью света, сочиняешь пустяки ты!
Ты как будто возражаешь, что твореньями моими, --
Пусть хотя б и в этом духе, -- я могу составить имя,
Если, скажем, нашим дамам посвящать стишки начну я,
Привлеку мужей вниманье, высший свет я очарую
И известность мировую получу… а отвращенье
Утолю я в тайных мыслях, получая утешенье
В том, что лучшие-то чувства всё равно при мне остались!
Друг мой! По дорожке этой многие ходить пытались!


………………………………………………………………………….

Друг мой, ради этой славы не хочу писать я ныне, --
Небольшая это слава – проповедовать в пустыне.
В наши дни, когда мы стали лишь страстей своих рабами,
Слава есть фантом, несомый превеликими глупцами
На алтарь божка –уродца с гномика величиною,
Исполином он зовётся, а ведь он не что иное
Здесь, в ничтожном нашем свете, как пузырь ничтожный пены!

Может быть, настроить лиру и запеть мне вдохновенно
Про любовь? Но не прельщён я золотою цепью тою,
Что любовников сковала, и по-братски меж собою
Делят двое или трое эту цепь! О нет! Довольно
Мне играть на этой струнке, примыкая добровольно
К хору старца Менелая в оперетте невесёлой!
Женщина, подобно жизни, нынче кажется мне школой,
В коей учишься лишь горю, униженью и обману…
В академию Венеры поступают неустанно
Лишь безусые мальчишки, всё моложе с каждым годом…
Школа страсти! Время рухнуть обветшалым этим сводам!

                (пер. Л. Мартынова.)

                Послание III» -- центральное в этом цикле. В нём, по словам Ю. Кожевникова, «Эминеску показывает, что буржуазия космополитична, лишена всякого чувства патриотизма, поскольку антинародна по своей природе.»
                А вот из комментария – о «Послании III», принадлежащего К. Поповичу:
                «Это произведение было задумано как яростный памфлет против правящей тогда либеральной партии. С огромной разоблачительной силой обрушивается Эминеску на лжепатриотизм, буржуазное политиканство, приведшее к нищете и бедности народа, коррупцию и разложение нравов <…> Критика Эминеску звучит с позиций народных масс.» (Он ведь так любил свой родной румынский народ, и отождествлял себя с простыми людьми из народа!). Эминеску в «Послании III» прибег, как и в некоторых произведениях раньше, к эпохе славного прошлого румынского народа; описав некоторые славные страницы отечественной истории, Поэт обращается к ничтожному настоящему и в пух и прах громит современников:

Вот какие годы знали летописцы и рапсоды;
А сегодня веком правят скоморохи и юроды.
Рыцарей теперь найдёте только в рукописях ветхих.
Разве грезящая лира и мечтательная флейта
Нам вернут отцов отчизны, чьим трудом мы живы ныне?
Феб изнеженный, умолкни, скрой лицо своё пред ними!
О герои! Пусть пергамент ваши подвиги схоронит:
Слишком часто нынче мода извлекает вас из хроник
И ничтожество рядится в тогу имени святого,
И на грязь и пошлость ставят пробу века золотого.
Нет, уж лучше спите мирно, оставайтесь вечно святы,
Прародители и судьи, Басарабы и Мушаты,
Вы, что плугом и стрелою провели границы края
От зелёных гор до моря и до синего Дуная.

Впрямь ли мы так духом нищи? Неужели при желанье
В нашем веке мы не сыщем образца для подражанья?
Разве мы не в Сибарисе*?  Не у капища обмана?
Разве идолы эпохи – не сыны кафешантана?
Мало, что ли, краснобаев, пустомель в картонных латах,
Коим шумно рукоплещет сброд мошенников завзятых?
Нет шутов из высшей знати, пляшущих, как на канате,
Или кукол балаганных в государственной палате?
Наплетут такие байки о народе и отчизне,
Что не долго и поверить в святость их кристальной жизни,
И представить невозможно, что непогрешимый рыцарь
Над своими же речами сам исподтишка глумится.
Или вот ещё образчик – скот безмозглый и жестокий,
Глаз из-под бровей не видно, и до плеч отвисли щёки;
Всё в нём низость, жадность, злоба, всё в нём зависть и досада,
На своих же подголосков он не пожалеет яда;
Воплощённая ничтожность в каждом слове, в каждом жесте,
Он, фальшивая монета, разглагольствует о чести;
В хоре подлипал бесстыжих мудрость черпая и силу,
Грудь топорща, как лягушка, пучит он глаза спесиво.
И такое-то отребье управляет нами бойко,
Между тем как зря пустуют в сумасшедшем доме койки!
Те, кто в сущности достоин лишь смирительной рубашки,
Философии нас учат, сыпля пышных слов стекляшки,
И законы излагают, и налоги налагают,
И, друг друга взяв за горло, к добродетели взывают.
Патриоты! Патриархи учредительной кормушки,
Где продажностью пропитан всякий, с пяток до макушки,
Где ханжи благочестиво дремлют, сидя в сонной дымке,
И встречает гром оваций власти подлые ужимки,
Где, собою восхищаясь и потея от угара,
Раздают себе награды соглядатаи Фанара:
Возомнила эта шайка, эти хищные подонки,
Что они и есть румыны, Рима гордого потомки.
Эта накипь лжи и яда, эта чернь и этот гной –
Полновластные владыки над людьми и над страной.
Всякий изгнанный с чужбины евнух, неуч, раб негодный,
Всякий, кто отмечен сроду червоточиной природной,
Всё, что алчно и корыстно, все изгои, все илоты** --
Всё слетелось на добычу, всё полезло в патриоты!
Хам гугнивый и зобатый, проходимец и растлитель,
Фалалей косноязычный – вот земли моей властитель!

                (пер. А. Бродского.)


            *Сибарис – греческая колония в Древней Сицилии. Жители Сибариса – сибариты – славились роскошью и бездельем.

             ** Илоты – рабы в Древней Спарте.   

                «Послание IV».

          Из комментария К. Поповича:

           «В этом произведении, также  построенном на противопоставлении  романтически  идеализированной средневековой любви и современной поэту буржуазной  семьи, Эминеску открыто выступает против купли – продажи любви,  её  бездуховности.»

И в тиши шуршанье шёлка меж цветами раздалось –
Посреди глициний синих и  ширазских алых роз.
Нежно девушка смеётся и склоняется к перилам,
И возлюбленному мнится  серафимом легкокрылым,
Вот к устам прижала палец, розу бросила ему, --
Иль журит?.. Так жарко шепчет что-то другу своему!..
Вдруг исчезла…  Вдруг мелькнула между вьющихся растений…
Взялись за руки и бредят две расплывчатые тени…
Рядом… Как они друг друга, оба юные, достойны:
Молод он, она красива, оба статны, оба стройны.
Вот из тени, где, чуть видны, берег с озером слились,
Плавно лодка выплывает, парус дремлющий повис.
Мерно всплёскивают вёсла, этой плавностью движенья
Убаюкано так много красоты и упоенья!
А луна…луна всю землю озаряет понемногу,
Через озеро проводит огнезарную дорогу,
Где рождается мгновенно волн несчётных суета.
О луна, златая дева,  мрака вечная мечта!

…………………………………………………………

Вот оно – воображенье! Одинокий, знаешь сам,
Как оно влечёт безумно к тем озёрам и лесам!
Где же, где такие страны? По каким искать широтам?
И когда всё это было? В тысяча четырёхсотом?
Нынче девушке подолгу ни к чему в глаза смотреть
И нельзя её, как хочешь, лаской нежною согреть,
Ни, уста к устам приблизив, замирая, с грудью грудь,
Вопрошать глазами: «Любишь? Откровенной только будь!»

Где там!  Руку лишь протянешь, вдруг – из двери – весь собор:
Дядя, тётя, сват, кузина – родственников полон двор!
Тотчас голову склоняешь и смиренно смотришь в бок…
Для любви на этом свете ныне есть ли уголок?

………………………………………………………………………….

Можешь ты, бредя бульваром, гололедицей одетым,
Заглянуть в чужие окна с ослепительным их светом, --
Средь бездельников заядлых ты приметишь дорогую,
Как она улыбки сыплет всем подряд напропалую.
А кругом и шелест шёлка, и бряцанье звонких шпор.
Франтам с усиками глазки строят женщины в упор.
Не смешно ли с нежным чувством замерзать перед парадным,
Как она полна восторга перед вралем заурядным?
Как любить её по-детски и упрямо рваться к цели,
Как она непостоянна, словно непогодь в апреле?
Стоит ли терять рассудок? Не покажется ли плоским
Ею всею восхищаться, словно мрамором паросским
Иль картиною Корреджо, красотой его мадонн,
Если ветрена особа, холодна!.. Да ты смешон!
Да, и я мечтал когда-то о возлюбленной,  о милой…
На меня б она смотрела, лишь задумаюсь, унылый,
Я бы знал, она бы знала, что любить не перестану,
Было б счастье бедной жизни впору всякому роману.
Но теперь не жду я счастья. Где блаженство есть такое?
Хоть звучит всё та же песня о несбыточном покое…
Но разбиты инструменты, и оркестр, увы, молчит.
Песня прежняя лишь редко, как ручей во тьме, журчит.
Лишь порой блеснёт зарница, чёрной теменью объята,
Как из Carmen SaecuIare* петь и я мечтал когда-то…
Незаконченная песня холодна теперь, сурова,
Свист, порывистые вопли – всё в ней дико, звук и слово
Громоздятся хаотично, распадаясь, нарастая,
В голове бушует ветер, голова горит пустая…
Где прозрачные страницы, что писала жизнь сама?
Лира? Вдребезги разбита… Музыкант сошёл с ума.

                (пер. С. Шервинского.)
 

        *»Песнь века» (лат.) – праздничное стихотворение у древних римлян, сочинённое по поводу какого-либо важного события. Такая «Песнь» была написана Горацием к юбилейным играм императора Августа (16 г. до н. э.).

              «Послание V», последнее. Оно написано в1886 г., тогда как остальные – в 1881-м.
               Из комментария К. Поповича:
                «Примыкая к данному циклу, «Послание V» стоит всё же несколько особняком: оно у ‘же по даапазону затрагиваемых тем. Поэт убедительно показывает, что буржуазное общество противится чистому чувству.»

Есть библейское преданье про Самсона и Далилу,
Что во сне его остригла, отняла былую силу.
И враги его связали, после выкололи вежды, --
Вот какую злую силу прячут женские одежды!
Пылкий юноша, мечтая, ты бежишь за нежной феей,
А луна, как щит округлый, золотится над аллеей,
Разукрашивает зелень сетью пятен и полос…
Знай, что женщин ум короток не в пример длине волос.
Опьянён ты негой ночи, феерическими снами, --
Но они – в тебе, и только… Обратись-ка лучше к даме:
Дама тотчас защебечет про воланы, ленты, моды, --
А твоё-то сердце бьётся вдохновенным ритмом оды!
Если девушка  головку на плечо твоё склонила,
Положись на свой рассудок, вспомни, кем была Далила.

Спору нет, она красива… Так младенчески чиста!
Засмеётся – и две ямки появляются у рта,
Улыбнётся – и на щёчках слева ямочки и справа,
Ямки всюду – и на пальцах, и у каждого сустава.
Не худа и не дебела, да и ростом в самый раз, --
Можно думать, что нарочно для объятий родилась.
Ей под стать любая фраза, и безделье, и занятье.
Как и всем другим красивым, ей идёт любое платье.
Речь её всегда приятна, и молчанье иногда.
Словно песню  вспоминая,  лень природную балуя,
Говорит: «Уйди отсюда!», понимай: «Иди сюда!»

Ходит томно, полускромно, словно жаждет поцелуя…
Вот на цыпочки привстала, губы губками достала –
И в тебя проникла тайна… И тепло и чудно стало –
Это чары поцелуя, сила женственной души!..
О как были бы с желанной дни и ночи хороши!..
За её румянец томный ты в восторге жизнь отдашь…
Прихотница королева, с королевой  юный паж…
А в глаза её заглянешь, и покажется в тот миг, --
Цену жизни, цену смерти ты воистину постиг.
И, отравлен болью сладкой, очарован мукой нежной,
Подчиняешь ей единой вольных мыслей мир безбрежный.
Влажный взор её припомнив, поклянёшься, что из пены
Не прекрасней засияли очи Анадиомены.
В забытьи, где дремлет хаос, как ни мчались бы часы,
С каждым часом всё желанней для тебя её красы.

О, иллюзия! Неужто не приметил ты тотчас,
Что улыбка этих губок – смесь привычек и гримас!
От красы её для света нет ни радости, ни прока, --
Лишь твою младую душу губит попусту жестоко!
Тщетно выгнутая лира на семи струнах желала б
Прозвучать твоим стенаньем, всей тоскою смертных жалоб.
И в глазах твоих напрасно отразятся сказок тени,
Как в мороз на стёклах окон ветви сказочных растений,
Ведь на сердце зной палящий… Тщетно просишь: «Посвяти мне
Думы все! Зальюсь слезами, воспою их в светлом гимне!»
Но она понять не может, что  влечёшься к ней – не ты,
Что в тебе живущий демон жаждет нежной красоты.
Он смеётся, стонет, кличет, сам же свой не слыша клич,
Жаждет женщины: он хочет самого себя постичь…
Он ваятелем безруким бьётся в диком исступленье,
Вдруг оглохнувшим  маэстро в наивысший миг творенья,
Не достигнувшим вершины с нежной музыкою сфер,
С их вращеньем и спаданьем в мире вечных числ и мер.
Знать ли ей, что этот демон жаждет взять её в модели –
Мрамор с шеей голубицы и ресницами газели.
Он не требует, чтоб жертва умерла на алтаре,
Как в античности священной – мы в иной живём поре, --
Там закалывали деву из почтения к святыни,
Если скульптору служила дева образом богини. 

Демон сам себя постиг бы… На костре своём сожжён,
Он воскрес бы, и, воскреснув, сам себя познал бы он.
И, любовью ненасытной проникаясь всё страстнее,
Он язык свой, как Гораций, изломал бы в адонее.
Он в мечты свои вобрал бы и лесов могучий рост,
И ручьёв немолчный ропот, и всевечный пламень звёзд.
В миг таинственный блаженства, для страдальца непривычный,
Может быть, в его зеницы заглянул бы мир античный,
Он её боготворил бы, пред любимой преклонясь,
И молил бы о спасенье у её невинных глаз.
Для неё его объятья вечно  были б  горячи,
Он лобзаньями согрел бы хладных глаз её лучи,
От его любви огромной растопились бы каменья,
Перед ней склонив колени, он утроил бы моленья,
От нахлынувшего счастья он бы мог в безумье впасть,
А любил бы он всё жарче, всё бурней была бы страсть.
Знать ли ей, что мир могла бы подарить тебе, любя,
Если б бросилась в пучину, устремясь постичь тебя,
Лучезарным звёздным светом залила б твои глубины?..
Улыбнулась полусветски, взоры ханжески невинны.
Будто вправду ей понятно… Характерные черты…
На земле прослыть им лестно тенью вечной красоты.
Слыть ли розой между женщин или женщиной меж роз
Ей приятно… Но попробуй ей задать такой вопрос:
Кто ей люб из трёх влюблённых? И от статуи античной
Не останется намёка: станет сразу же практичной,
Ну, а ты, с умом и сердцем, ширмой был. Ведя интрижку,
Там, за ширмой, обольщала  дама глупого мальчишку.
По салонам проходил он мелким шагом акробата,
Оставляя за собою волны слов и аромата.
Сам в прыщах, цветок в петлице, -- он вперял в неё лорнет,
Весь – творение портного, им и создан и одет.
Или в карточной колоде все ей годны короли?
Или в сердце у кокетки все по комнате нашли?
Дама глазками стреляет и лавирует при этом
Между старым ловеласом и неопытным валетом.
Тут возможна и ошибка: разберись-ка ты, изволь,
Кто ценнее – лев бульварный или пиковый король?
Ты любовник демоничный – так с тобой она монашка…
А пред пиковым монархом – запылала, дышит тяжко,
Тучи страсти заклубились, в холод глаз её нахлынув,
И сидит она весёлой, ногу на ногу закинув,
Для неё умён и статен этот круглый идиот…
И к чему мечты? В природе всё по правилам идёт.
Тут ни правда не поможет, ни другой предмет излишний, --
Вот извечная преграда перед нашей правдой вышней.

Пылкий юноша, мечтая, ты бежишь за нежной феей,
А луна, как щит округлый, золотится над аллеей,
Разукрашивает зелень сетью пятен и полос, --
Знай, что женщин ум короток, не в пример длине волос.
Опьянён ты негой ночи, феерическими снами, --
Но они --  в тебе, и только… Обратись-ка лучше к даме:
Дама тотчас защебечет про воланы, ленты, моды, --
А твоё-то сердце бьётся вдохновенным ритмом оды!
Этот камень состраданье отродясь не посетило,
Если ты здоров рассудком, отойди: она – Далила.

                (пер. С. Шервинского.)

                Тем временем Михай Эминеску продолжает переписываться с Вероникой  Микле. 3января 1882 г. Он пишет ей из Бухареста:

                «Милая Никуцэ,
                Пиши мне, пожалуйста. Не оставляй меня долго без ответа – хоть одну – две строки – ибо сегодня, когда я заслуживаю, чтобы меня забыли, именно сегодня я и боюсь, что ты можешь забыть меня. Целую тебя тысячу раз, особенно кончики твоих пальцев и прошу тебя, напиши, когда ты снова приедешь в Бухарест. Тогда и поговорим, о чём ты пишешь, то есть о твоём обосновании здесь. Я уже кое-что устроил, во всяком случае, готов дать тебе совет; когда приедешь, посмотрим, понравится ли тебе. Придёт время, Никуцэ, о надеюсь, придёт, когда ты забудешь всю боль, которую я тебе причинил, и когда мы начнём то, что я назвал нашей новой жизнью. Может, тогда я стану другим человеком, и мир и покой будет нашим с тобой уделом. Позволь же надеяться, что будет так, позволь надеяться на верность и чистоту твоей души, как надеялся я, впервые узнав тебя, Вероника!
                Милая, нежная моя Вероника, не забывай меня и пиши.
                Твой навсегда
                Эминеску.

                11 января 1882 г, Поэт пишет Любимой:

                Милая Никуцэ,
                Не сердись на тон моих писем, который ты находишь холодным, ты же знаешь, каково мне. Вечно занятый вещами, которые меня заставляют делать (Эминеску, по-видимому, имеет в виду журналистику – В. К.), я редко могу выкроить свободную минуту, чтобы сполна испытать душевный восторг, представляя себе, что ты здесь передо мной, и что я не пишу, а говорю с тобой. <…>
                Пустовавшие камеры снова ожили, и политические дрязги опять захлестнули меня! Поэтому не обессудь, если я пишу тебе не всегда пребывая в хорошем расположении духа. <…> Ты думаешь, я что-то скрываю, когда прошу никому не говорить о нашем примирении. Нет, малыш, я протестую. Ты ведь знаешь, меня многие ненавидят, и, узнав, что ты любишь меня, они, чтобы отомстить мне, отомстили бы тебе. Неужели ты до сих пор не знаешь света, милая, славная моя Никуцэ?
                Целую, целую и ещё раз целую тебя и остаюсь твой

                Эминеску.

                Михай Эминеску.

«Что не люблю я мир земной…»

Что не люблю я мир земной,
Понять вы не сумели.
Но почему же ни одной
Не смог достичь я цели?

Душа моя полна обид,
Она, устав от пыток,
Одни страданья мне дарит,
А их и так избыток.

Мне ввысь стремиться суждено
За вечным идеалом,
Мечтать о том, что не дано, --
О счастье небывалом.

 Недосягаемый мираж,
И нет пустыне края.
За призрак этот жизнь отдашь,
Его не понимая.

Недвижно царствует всегда
Он в тишине пустынной.
Не так ли царствует звезда
Над чёрною пучиной?

Ему, быть может, не слышна
Тревог этих жалоб…
Порой холодная волна
Настичь его желала б.

О, сколько прежде пролилось
И льётся ежечасно
Молений жарких, горьких слёз –
Бесцельно и напрасно.

Теперь направить их куда ж,
Чтоб скорбь развеять дымом?
Всё поднимается мираж –
Он стал недостижимым.

Он стал загадкой навсегда,
Хранящей отдалённость.
Былого чёрная звезда –
Бессмертная влюблённость.

Она – граница и предел,
В ней все моря и степи,
Но разгадать ты не сумел
Её великолепий.

Не любят нас -- не оттого ль
Любить мы вечно будем?
Такая огненная боль
Даётся свыше людям.

                (пер. Н. Стефановича.)


                Январь 1882 г.:

                «Милая Вероника,
                Прости, прости, прости меня! Я подлец, в минуту безумия забывший всё, чем я обязан тебе – любовь, безграничную твою любовь!
                Я совершенно разбит, когда пишу тебе эти строки, ибо в них я взываю к прошлому, где было столько упоения и счастья.
                Снова вижу себя в Вене. Твои прекрасные глаза глубоко проникали мне в душу.
                Затем в Яссах, в твоём салоне, где мною заочно восхищались и чествовали меня.
             Однако прошли годы. Я в Бухаресте, самом несчастном городе, поэтому я ненавижу его как лютого врага.
            Всё былое, о котором я  тут говорю, хорошо для поэзии, другое дело реальная жизнь, особенно твоё желание узнать, почему я так долго не отвечал тебе. Я должен был тебе ответить, несмотря на то, что мы находились в ссоре:  после одного из писем ты порвала со мной всякие отношения и долгое время не писала.
                И вот сегодня неожиданным образом получаю от тебя новое письмо, которое стало бы последним, если бы я не сел за ответ.
                Причин, мой любимый судья, много, перечислю лишь главные: отсутствие времени, дружеские попойки, наветы приятелей, повлиявшие на мой податливый характер.
                Послушай, дорогая, все запрещали мне писать тебе, говорили, что твоё поведение недостойно, чтобы я отвечал тебе!
                Каждое твоё письмо рождало во мне протест против этого беспамятства, но… я был слишком бесчувственным, безвольным, чтобы оградить себя от этих недружеских советов.
                Прости меня, прости меня!
                Отныне я буду писать и стану другим человеком, поскольку наконец я взял себя в руки. С безграничной любовью

                Эминеску.

              Михай Эминеску.

 «Корабль, что горд был силой…»

Корабль, что горд был силой
Широких парусов,
Плывёт в тиши немилой
Вдали от берегов.
А ласточки летают
Над морем здесь и там,
Ничто им не мешает…
О звёзды! Что ж и вам,
Бессмертные, по птичьим
Не полететь следам?

Ах, почему мне разум
Печалит смерть волны?
Ведь вслед за нею сразу
Другие рождены…
И почему тревожит
Меня увядший цвет?
О тучи, вы, быть может,
Дадите мне ответ:
Есть многое, что вечно,
Что ж нам бессмертья нет?

За солнцем во вселенной
Бежит земля, -- мы путь
Свершаем неизменный,
С него нельзя свернуть.
Не иссякая, вера
Живёт у нас в груди,
Что счастье – не химера,
Что есть к нему пути.
Все гонятся за счастьем,
Но где его найти?
                (пер. А Корчагина.)

              28 февраля 1882 г.:

                «Любимая,
                Все твои письма дышат недовольством, повсюду в них проглядывают подозрения в неверности, на  которую я неспособен, и укоры, что я мог бы быть в Яссах, рядом с тобой, и что единственное препятствие этому – моё нежелание.
                Больной, без твёрдого положения в обществе, которое позволило бы мне обеспечить для тебя скромное и, возможно, счастливое существование, без денег, с вечной заботой о завтрашнем дне, -- неужели я в твоих глазах такой злодей, который может, но не хочет приехать? Неужели ты считаешь, что я способен изменить тебе, да ещё в том состоянии, в каком я нахожусь? Право, ты считаешь меня во сто раз ничтожнее, чем я есть. В час, когда я остро чувствую своё несчастье, душевную слабость, когда вижу, что ни на что не годен, и напрасно живу на этом свете, в час, в час, когда меня одолевают уныние и отвращение к жизни, я прошу тебя, чу’дная и пленительная, простить меня за то, что я осмелился любить тебя, прости за эту тень убожества, коснувшуюся твоей жизни, которой подобает быть радостной и светлой, как твоя душа. Я не отрицаю, что совершил преступление, полюбив тебя, и это преступление я искупаю ежедневно. Я не отрицаю, что, дав обещания и не сдержав их, потому что то было не в моих силах, я взял на душу грех перед единственным существом в мире,  всеми отвергнутым и никому на свете не нужным, но мне даровавшим луч счастья, которого я не заслуживаю.  Я ничего не отрицаю, во всём признаюсь и прошу тебя о прощении. Но вот сегодня ты пишешь, что устала ждать, что тебя манит Вена, что ты молода и хочешь жить, одним словом, снова рисуешь передо мной картину жизни, которая чужда мне. Я не противлюсь твоему счастью; если ты думаешь, что тебе надо переменить образ жизни, -- ради бога; если, наконец, ты хочешь забыть меня – забудь. Я могу заверить тебя только в одном: я тебя не забуду никогда.  Ты была и есть – моя жизнь, с тебя началось, тобой кончится, и если нельзя думать о тебе, значит, незачем жить.
                Но я не хочу вводить тебя в заблуждение. Я не вижу пока никаких перспектив жить вместе, потому что до сих пор я не нашёл в Яссах ни единого источника доходов, который дал бы нам с тобой возможность вести сносное существование, а видеть тебя в нищете я не хочу. Одно несомненно. Я никогда не полюблю другую, и в моей душе  ты останешься тем, чем была всегда: золотым сном, единственным помыслом; и единственной  моей мечтой будет жизнь с тобой. <…> Где бы и когда бы ни представилась нам возможность соединиться навсегда, я приму её с готовностью. Для меня нет большего счастья, чем быть с тобой. Но что прикажешь делать с презренной нуждой? Я бьюсь изо всех сил, отчаянно и безнадёжно, и чувствую, как в этой борьбе моя жизнь и те крохи таланта, которые мне достались от природы, сгорают без толку. Я нежно целую тебя, моя любимая, моя дорогая; и если после всего сказанного ты ещё можешь любить меня – люби, если – нет – выкинь из сердца, но не думай,  что когда-нибудь я забуду тебя или перестану любить.»

                Эминеску.

                Михай Эминеску.

              «Какая скорбная душа…»

Какая скорбная душа
Досталась мне в наследство!
И сколько накопилось в ней
Обид и тягот с детства!

Больная, глупая душа, --
Обманута без счёта,
Она всё верует, всё ждёт,
Надеется на что-то.

Ужель не в тягость ей влачить
Несметных бед проклятье?
О волны вечной темноты,
Раскройте мне объятья!

                (пер. Э. Александровой.)

            Эминеску не был бы Великим Поэтом, если б Яркие образы не рождались не только б в Его стихах, но и в письмах. Вот, напр., Он пишет Веронике 21 февраля 1882 г.:

                «Милая малышка, ты наверное спишь, потому что я пишу перед отправкой поезда, то есть ещё есть два часа, и я отнесу письмо на вокзал. Голова всё болит, на улице свежо и светит луна – может, полегчает. <…> Пошли мне поцелуй на крыльях  ветра.  Если б получил его сегодня, боль, конечно же, прошла бы.
                Твой Эминеску.

                А вот из письма, написанного в марте 1882 г.:

                «Целую тебя много – много раз, мой прелестный малыш, и признаюсь, что я так же скучаю по тебе, как и ты по мне. Я уже всё уладил, так что есть окончательная договоренность, что до св. Дмитрия я переезжаю на… (Эминеску называет адрес в Бухаресте – В. К.) в две – три комнаты, где тебе хватит места, да и у меня будет место и время на случай безумных дней. Ну а после св. Дмитрия это уж твоё дело – выбрать и устроиться, как тебе хочется. И тогда я войду пажом и кавалером салфетки на веки вечные в свиту Её Величества Государыни Вероники, покорный как собака и влюблённый как майский жук.»

                Из письма 3 марта 1882 г.:

                «Моя милая, славная малютка, я тебя очень – очень люблю, так сильно, что хотел бы умереть, если бы знал, что это хоть немного прибавит тебе счастья или убавит несчастья и, может быть, я так и сделаю, когда буду тебе полезен!
                Сегодня хороший весенний день, и я тоскую по тебе и мне грустно, так грустно, и я весь издёрганный, я так устал и так болен душевно, что чувствую потребность стряхнуть с себя эту грусть, обратившись к твоей душе, моя Вероника, к твоей нежной и щедрой и весёлой душе, которая даст мне всё, что сделает счастливым.
               
                Эминеску».

               27 мая 1882 г.:
               
                «Милая Никэ,
                Начну с того, чтобы сказать тебе, что я как и раньше очень ревнив и что причина моего постоянного страха – моя любовь, лишённая тебя. Упаси бог кому-нибудь посягнуть на неё – её хранительницей я прежде всего назначаю тебя.
                Во-вторых, целую тебя тысячу раз от головы до кончиков пальцев на твоих ногах и заявляю, что я, как и прежде, очарован ими. <…>                …как только миновало счастье, вновь начались несчастья. Ноги опять распухают, видно, ты, уезжая, забрала с собой и моё здоровье. Только ты пойми это не в плохом смысле, а в хорошем, что, когда я вижу тебя, тут же восстаю из мёртвых и очищаюсь от скверны, когда же нет тебя рядом, то нет и жизни. Милая моя малышка, ещё раз целую и прошу не гневаться, что на этом кончаю.

                Твой Эминеску.»

                А сейчас на время прервём цитирование писем Эминеску к Веронике Микле и поговорим вот о чём. – Великий Поэт дружил  (это была и литературная, и душевно – духовная Дружба) с Великим народным молдавским Писателем Ионом Крянгэ. Вот фрагмент из воспоминаний классика молдавской литературы – Прозаика Михаила Садовяну. Эти воспоминания ценны для нас тем, что в них – живой Эминеску; и ещё – это одна из интересных страниц молдаво – румынской литературы:

                << И Эминеску, и Крянгэ были глубоко несчастны, каждый по-своему, вместе с тем их дружба подарила обоим немало часов забвения и утешения. Иногда они… по четыре или пять дней скрывались от своих знакомых. Был некий сокровенный смысл в этой дружбе, так быстро завязавшейся между крестьянином из Хумулешт (Крянгэ – В. К.) и благородным странником (Эминеску – В. К.), ибо это была любовь интеллигента к живой сокровищнице нашего народа и любовь крестьянина к юной ворзвышенной и чистой душе великого певца. Я так отчётливо представляю себе их совместные прогулки с заходом в известную тогда корчму «Балта – Рече», в «Респект дженерал», «Вяце лунгэ» или в погребки ясских пригородов, вижу атмосферу трогательной близости:  бесконечные рассказы и воспоминания, радости Крянгэ при виде огромной порции поджаренного на гратаре мяса, внимание Эминеску к удивительным похождениям мальчугана с берегов Озаны, громкий смех одного, мягкую мечтательную улыбку другого…
                Обо всех этих давних вещах рассказывал мне когда-то мой старый добрый учитель, ныне покойный Василе Бурлэ (воспоминания Садовяну написаны в 1914 г. – В. К.). – Он поведал, как однажды, в дождливую осеннюю пору, оказался и он в обществе наших двух приятелей в одном из затерянных уголков Ясс.
                Снаружи монотонно и уныло моросил дождь, со стрехи непрерывно и утомительно падали капли, сквозь запотевшее стекло тускло светила подвешенная к потолку лампа, а они сидели и вспоминали молодые годы.
                Время от времени подходил корчмарь и ставил перед ними кувшин с вином. Бурлэ потихоньку следил
за тем, чтобы стаканы не пустовали…
                Когда поток воспоминаний иссяк, они замолчали, задумчиво слушая музыку дождевых капель.
                А затем негромким задушевным голосом Эминеску стал читать стихи. И тогда человеческие уши впервые услышали одно из самых грустных стихотворений Эминеску:
               
                У одиноких тополей
                Бродил я дотемна;
                Меня в округе знали всей,
                Не знала ты одна.

                И мой старый учитель признался, что никогда больше не видел такого сумрачного, словно наполненного осенним закатом взора, как у Эминеску в ту минуту. Бурлэ хорошо помнил, что сразу после чтения этих стихов поэт вдруг стал жалеть по ушедшим годам – и мрачным, и наивным, и светлым. И  тут же, как по сигналу, принялся потомок Разешей из Хумулешт  утверждать, как был бы он счастлив, если бы парнем остался в своём селе, раскинувшемся у подножья горы.
                Да, конечно, оба были бы куда более счастливы.
                -- Когда начал говорить Крянгэ, -- рассказывал Бурлэ, -- Эминеску нахмурил брови и замер, внимательно глядя на друга.
                Это было одно из редких признаний сказителя из Хумулешт: грамота, чёрный костюм и город сделали его несчастным, но этого никто не знал, и лишь мы, двое, впервые, узнали тогда об этом…
                -- Тут мать виновата… -- тихо закончил Крянгэ. – Потому как  люб я ей был…
                И тогда Эминеску мягко взял его за руку и посмотрел на него затуманенными от слёз глазами.
                И так, втроём, они долго сидели в тот вечер, будя в душе воспоминания – один с нежностью, другие с сожалением. А в это время снаружи шуршал дождь  по соломенной стрехе, и порывы осеннего ветра то и дело с шелестом проносились за окном.
                -- Эминеску был очень взволнован, -- говорил мне Бурлэ, --  и из того немногого, что он рассказал нам, я понял, что стихи, которые он читал, имели для него особое значение, что несчастливая любовь мучила его неотступно. Однако он не сделал нам решительно никакого признания, оставив скрытыми от постороннего взора самое большое счастье и самую большую горесть из всех, что ему когда-либо довелось испытать…>>.

             Михай Эминеску.

           У одиноких тополей.

У одиноких тополей
Бродил я дотемна;
Меня в округе знали всей,
Не знала ты одна.

Глядел не раз я на окно,
Где жизнь твоя текла.
Меня все поняли давно,
А ты не поняла.

Как жаждал я, чтоб ты нашла
Хоть слово для меня,
Чтоб ты хоть день мне отдала, --
И мне хватило б дня!

Хоть час один побыть с тобой,
Обнять тебя хоть раз,
Услышать милый голос твой –
И умереть тотчас!

О, если б взгляд твоих очей
Мне засиял тогда, --
Как вспыхнула б во тьме ночей
Чудесная звезда!

Бессмертен был бы твой удел,
Ты век была б живой,
Нетленный мрамор бы одел
Прекрасный облик твой.

И стала б ты одной из тех,
Каких уж боле нет:
Богиней, белою как снег,
Из тьмы минувших лет.

Как я любил тебя в тоске
Языческой душой,
Что от отцов досталась мне
Из древности глухой.

Сегодня, после долгих лет,
Я больше не тужу,
И ты печально смотришь вслед,
Когда я прохожу.

Теперь твой стан, черты лица,
Как и у всех других…
И тусклым взором мертвеца
Взираю я на них.

Ты не сумела уловить
Тот дивный луч во мгле,
Перед любовью засветить
Лампаду на земле.

                (пер. Г. Перова.)

                Вернёмся к письмам Михая Эминеску к Веронике Микле.

               3 мая 1882 г.:

               «Моя славная, милая девочка,
               Если нехватка денег помешает тебе приехать, напиши мне, пожалуйста, и, может быть, я сумею помочь.
              Несколько дней подряд у меня было много работы и поэтому с позавчерашнего дня я не писал тебе.
             И потом, мне так грустно, что тебя здесь нет, и у меня столько мыслей, что я не могу написать всё, как хотелось бы, для этого нужен полный покой. Моя Никуцэ, нежная моя Никуцэ! <…>
            Когда я думаю о своей чёрной неблагодарности, о душевной низости, на которую я был способен, я чувствую себя таким недостойным рядом с тобой,  таким ничтожным, что готов провалиться сквозь землю.
               Я сам никогда не знал, не знал до сих пор, как ты мне дорога, как близка.
             Теперь я поумнел, и без тебя мне уже ни жить, ни умереть.
             Мы будем <…> самыми счастливыми людьми на свете, ведь будем? Если ты будешь любить меня, будем, так как для меня жизнь закончилась навсегда, ибо ты моя первая любовь и ты же будешь последней, единственной, такая маленькая, нежная и кокетливая с твоим Эминеску.
               N. B. Мими, тебя не смущает, что я пишу на одной стороне? Ей-богу, в доме нет ни песчинки, в этом всё дело. Пока я пишу на второй странице, первая высыхает. Эх, Котик, ты мой Котик, так бы и съел твои глаза!

                «Мы будем самыми счастливыми людьми на свете», -- пишет Великий Поэт любимой. Не сбылось, увы, не сбылось…
               
               Следующее письмо Эминеску Веронике Микле (тоже 1882 г.) написано с отчаянием, письмо глубоко уставшего человека:
                << Сегодня ты должна представить себе в моём лице очень уставшего человека, поскольку я в одиночку веду эту торговлю принципами (думаю, Он имеет в виду работу газетчика – В. К.), к тому же (sic – так – лат.) я болен и нуждаюсь по крайней мере в шестимесячном отдыхе, чтобы прийти в себя. И вот почти шесть лет как я работаю впустую, шесть лет я верчусь в этом порочном круге, единственно реальном несмотря ни на что, шесть лет нет мне покоя, нет передышки, которая мне так необходима, чтобы заняться и чем-нибудь иным кроме политики…
                Я оказался самым обманутым в деле, ибо трудился из убеждения и с надеждой на осуществление моих замыслов и на лучшее будущее. Однако хватит. В течение восьми лет, с тех пор как я вернулся в Румынию, одно разочарование следовало за другим, и я чувствую себя таким старым, таким измождённым, что напрасно берусь за перо, пытаясь написать что-либо. Чувствую, что больше не могу, чувствую себя морально опустошённым и  что мне нужен долгий, долгий отдых, чтобы прийти в себя. Но несмотря на это я, подобно рядовым фабричным рабочим,  не могу добиться права на такой отдых нигде и ни у кого. Я раздавлен, я больше не нахожу себя и не узнаю себя.
                Жду телеграмм «Хавас», чтобы писать, опять писать, как ремесленник, лучше б  уж написали моё имя на могиле, чем дожить до такой жизни. >>.

                Наступил 1883-й год (одно стихотворение 1883-го года – «У одиноких тополей» -- уже прозвучало), -- год высочайших творческих Свершений Эминеску и год,  когда, увы, началась болезнь, сведшая Его в могилу.
                В 1883-м Эминеску создаёт поэму, по праву признанную лучшим Его произведением – «Лучафэрул». А я бы сказал – это одна из вершин Его творчества (вершин у молдаво- румынского Гения много).
                Поэтическая легенда Эминеску о любви небесной звезды (Лучафэр – так называют румыны вечернюю звезду) к земной девушке.
                Лучафэр – это Люцифер, мятежный дух, давший людям свет, и ему были посвящены поэмы многих европейских поэтов – романтиков. По словам К. Поповича – в отличие от своих предшественников – духовных освободителей человечества Лучафэр Эминреску – разочарованный, разуверившийся в торжестве справедливости и добра. И это понятно и объяснимо: ведь << у поэтов он (имеется в виду Демон – В. К.) носит разные названия, -- пишет К. Доброжану – Геря, -- так же как и представление о нём у каждого различное. Так, например, одни называют его Прометеем, другие – Люцифером, Манфредом, Фаустом или Мефистофелем, Демоном и т. д.  Демон является символом восстания, духом бунтарства против бога, против фатальных законов природы, против человеческих законов. Начиначя с Эсхила, Прометей много раз менял своё название, характер и черты.
                Его образ как символ духа столь разнообразен, столь велик, что может воплотить в себе весь смех, весь плач, все благословения, все проклятия… Всё то, о чём поэт призван сказать на земле.
                Вот почему великие поэты вложили всю душу, всё что у них было в мыслях и сердце, в этот мятежный дух: Мильтон – в «Потерянный рай», Байрон – в «Каина» и «Манфреда», Шелли – в «Прометея», Гёте – в «Фауста», Лермонтов – в «Демона». >>.
                Они разные – эти сверх – герои великих поэтов. Но более всего близки между собой Демон Лермонтова и Лучафэр Эминеску. Тем не менее Создание молдаво-румынского Гения отличается самобытностью и оригинальностью.  Да ведь и источники, которыми два Поэта пользовались – были абсолютно разными: в основу лермонтовского произведения легли грузинские и осетинские легенды об Амирани – кавказском Прометее и горном духе Гуде, а в основе поэмы Эминеску – валашская сказка «Девушка в золотом саду».
                Сходство Творений Лермонтова и Эминеску в том, что неземной дух предлагает земной девушке то, что обычному человеку снести не в силах: не по силам, не по масштабу ему это! – Демон обещает Тамаре бессмертие и предлагает ей стать царицей мира. Лучафер, рождённый небом и морской волной, обещает Кэтэлине  (главная героиня «Лучафэрула») бесконечные пространства – небесную даль и морские края. Но поскольку она, земная,  не может принять этого дара – он, небожитель, сам решает отказаться от бессмертия – стать земным человеком (вернее – сделать это предлагает ему она). Она же  в это время изменяет ему со своим пажом – пронырливым Кэтэлином.

                Ну что ж – хватит размышлений и рассуждений. Пора Дать поэму Эминеску «Лачуфэрул». Когда я работал над этой моей композицией, я прочитал 4 перевода Центральной поэмы молдаво-румынского Гения.  И выбрал перевод Юрия Кожевникова. Но прежде чем дать поэму, я дам ещё несколько цитат – они предварят великолепный перевод поэмы «Лучафэрул.»
               
                ***

«А ты – Гиперион, и будь
Всегда самим собою…»

                М. Эминеску. «Лучафер».

                ***

               «Быть Гиперионом означает постоянно побуждать и направлять людей к более возвышенному бытию на свете. Мировоззрение поэта Эминеску не сводится к созерцанию вечных истин, а находится в тесной связи к живыми  истоками жизни, действенно пребывает в неразрывной цели духовной преемственности  нашей эпохи.

…Есть в самой удалённой звезде у края мира
Тоска по возвращенью  к началу всех начал –
к ровеснице – травинке и через вечность мига –
к слезам, что мать над нами роняла по ночам.

Покинув мир, который вдохнул в него дыханье,
для льдистых, запредельных, для ждущих нас миров,
Летит он по дороге, проложенной стихами…
О, пусть она скитальца вернёт под отчий кров.

                Ливиу Дамиан. «Эминесчиана».

                ***

        Словно предчувствуя многочисленные философские толкования, которые со временем едва не затмили подлинное величие и очарование легенды о Лучафэре, Эминеску  счёл необходимым сделать на полях рукописи следующую пометку:
                «…Если гений не знает смерти и имя его избавлено от забвения, то, с другой стороны, ему не дано ни осчастливить кого-либо, ни самому быть счастливым. Он  бессмертен, но удел его несчастлив.»
                «Мне казалось, -- уточняет далее поэт, -- что судьба Лучафэра из сказки весьма схожа с судьбой гения на земле, и я придал ей этот аллегорический смысл».

                Итак, а теперь поэма – сказка Михая Эминеску «Лучафэрул». Читайте и наслаждайтесь.

Всё было сказкой, в наши дни
               Такого не бывало –
Средь многочисленной родни
               Царевна расцветала.

И у родителей одна,
              И красотой – икона,
Как будто среди звёзд луна,
            Среди святых – мадонна.

Покинув спальни полумрак,
             Она к окну подходит,
Ей хочется увидеть, как
             Лучафэрул восходит.

Любуясь, смотрит, как вдали
             Он блещет над морями
И направляет корабли
              Зыбучими путями.

Ей светит он, ему – она.
             При встрече ежедневной
Звездой царевна пленена,
              Лучафэрул – царевной.

На подоконник локотки
              Поставив в ожиданье,
Томится дева от тоски
               И смутного желанья.

И ярче льётся звёздный свет
                В тот час над замком чёрным,
Когда царевны силуэт
                Сквозит в окне узорном.

                ***

Лучафэрул скользит за ней
              Сквозь пышные покои,
Раскидывая из лучей
              Плетенье золотое.

Когда царевну клонит в сон
            И спать она ложится,
Скрещённых рук касаясь, он
            Смежает ей ресницы

И, отражаясь от зеркал,
           Ласкает среди ночи
Лица пленительный овал
          И дремлющие очи.

С улыбкой тихой спит она,
            Он в зеркале сияет,
И звёздный свет в глубины сна
          И в душу проникает.

Она зовёт его во сне,
          Безрадостно вздыхая:
--Властитель тьмы, приди ко мне,
           Спустись сюда,  сияя.

По тонкому лучу скользни
             Из непомерной дали,
Чтоб помыслы мои и дни
              Тобою засверкали.

Он вспыхнул посреди небес,
              Сияньем с солнцем споря,
И, молнией сверкнув, исчез
            В глубинах тёмных моря. 

Там, где Лучафэрул упал
           И возмутил глубины,
Прекрасный юноша восстал
            Со дна морской пучины.

Он подоконник, как порог,
           Переступил небрежно,
На посохе его венок
            Из линий белоснежных.

В плаще лазурном за спиной
             И с грудью обнажённой
Встал воевода молодой
            Пред девою влюблённой.

Прозрачные черты лица,
             Как маска восковая, --
Холодный облик мертвеца,
           Лишь взор горит, пылая.

-- Мне нелегко прийти сюда
             На голос твой прелестный,
Ведь мать моя – морей вода,
               Отец мой – свод небесный.

Чтоб на твою ответить страсть
             И в замке появиться,
Я должен был с небес упасть
           И в море вновь родиться.

Пойдём со мной, моя любовь,
            Оставь свой мир скорее,
 Звездой я стану в небе вновь,
              А ты женой моею.

В коралловом дворце своём
            Вовек в века не канешь
И в царстве царствовать морском
            Отныне вечно станешь.

-- Ты так прекрасен, как во сне
             Лишь ангел может сниться,
Но за тобой пуститься мне…
                Нет, не могу решиться.

Чужды твой облик и слова,
              И светишь ты, не грея,
Ты – как мертвец, а я жива
               И в страхе холодею.

                ***

Шли дни за днями чередой,
               Шли  ночи за ночами,
Лучафэрул во тьме ночной
              Вновь заблестел лучами.

И, вспомнив, как явился к ней
             Он в замок, дева снова
Взывать к владыке всех морей
             Опять во сне готова:

-- По тонкому лучу скользни
            Из непомерной дали,
Чтоб помыслы мои и дни
            Тобою засверкали!

От боли вспыхнув, он погас,
          Призыв услышав страстный,
И твердь небесную потряс,
          Взметнувшись, смерч ужасный.

По всей вселенной в тот же миг
           Разлился свет багровый,
И среди хаоса возник
            Вдруг юноша суровый.

На чёрных вьющихся кудрях –
             Корона золотая,
Как будто в солнечных лучах
            Плывёт он сам, сверкая.

Две беломраморных руки
               И чёрный плащ, как саван,
От тяжкой думы и тоски
              Смертельно бледен сам он.

Но мрачный и бездонный взгляд
              Исполнен тайной власти,
Глаза огромные горят,
              Как две голодных страсти.

-- Из сфер моих с таким трудом
           Сошёл, тебе внимая,
Ведь солнце было мне отцом,
           А мать мне – тьма ночная.

Пойдём со мной, любовь моя,
            Оставь свой мир скорее,
Лучафэрулом буду я,
             А ты – женой моею.

Венца из звёзд, моя краса,
             Тебя я удостою,
И ты взойдёшь на небеса
             Невиданной звездою.

-- Ты так прекрасен, как во сне
            Лишь демон может сниться,
Но встать на путь, открытый мне,
             Я не могу решиться.

Твоя любовь меня страшит
           И ужас мне внушает,
Твой облик душу леденит,
           А взор испепеляет.

-- Покинуть вечный небосклон?
           Но как, скажи на милость?
Ведь я бессмертьем наделён,
             Ты смертною родилась.

-- Мне нужных слов не подобрать.
               С чего начать, не знаю,
Должна бы я тебя понять,
                Но я не понимаю.

Но ты уверишься вполне
                В моей любви до гроба.
Стань смертным  и приди ко мне,
                Чтоб страсть познали оба.

-- Бессмертья просишь моего
                Ты за любовь земную,
Так знай: и сам я ничего
                Другого не взыскую.

Я буду вновь грехом рождён
                И стану сыном мига,
Я был бессмертьем наделён,
                Его я сброшу иго.

Опять Лучафэрул исчез –
                Так ради девы милой
Пропало с высоты небес
                На много дней светило.

                ***

А между тем уже давно
                Паж Кэтэлин, проныра,
Что в кубки  наливал вино
                Гостям во время пира,

Что шлейф носил и выступал
             Всегда с царицей рядом,
Без роду-племени нахал
               С лукавым, дерзким взглядом,

Чьи щёки алые цвели
              Подобно георгину,
Примериваясь издали,
              Глядел на Кэтэлину.

Красивей не сыскать сейчас,
            Горда – вот незадача…
Эй, Кэтэлин, настал твой час,
             Чтоб попытать удачу.

И улучивши миг один,
               Её он обнял смело.
-- Чего ты хочешь, Кэтэлин?
                Тебе что, нету дела?

-- Чего? Чтоб ты средь бела дня
                Одна не тосковала,
Чтоб рассмеялась и меня
                Хоть раз поцеловала.


-- Я не пойму, что хочешь ты!
                Оставь! Звездой небесной
Навеки пленены мечты,
                Она мне дар чудесный.

-- Не знаешь? Что же, про любовь
                Я объясню, что нужно,
Но только ты не прекословь
                И будь во всём послушна. –

Так птичек птицелов в силки
                Заманивает ловко. –
Ты положи на сгиб руки
                Моей свою головку.

Покорна взгляду моему,
                В глаза глядеть мне станешь…
Тебя чуть – чуть приподниму –
               На цыпочки ты встанешь.

Склонюсь я над твоим лицом,
               Лица не отводи ты –
И так  всю жизнь с тобой в одном
                Мы будем взгляде слиты.

Но чтоб узнала, что на рай
                Любовь всегда похожа,
На поцелуи отвечай
              Мне поцелуем тоже.

Мальчишку слушает она,
             Словам бесстыжим рада,
Сомненьем сладостным полна:
            Прогнать или не надо?

И тихо молвит: -- С юных дней
             Знакома я с тобою:
Ты шалопай и дуралей,
             Но и красив, не скрою.

Но вот Лучафэрул взойдёт
              Из глубины забвенья,
Бескрайним станет небосвод
               И волн морских кипенье.

И сразу слёз душа полна
               И грудь теснят рыданья,
Когда к нему бежит волна,
              Презревши расстоянье.

Он светит постоянно мне,
               Любовью утешая,
Но он сияет в вышине –
                Жить на земле должна я.

Холодное сиянье лить
                Он будет бесконечно –
Мне вечно лишь его любить
                И быть в разлуке вечно.

Вот потому мне каждый день –
               Пустыня ожиданья,
Ночей же сладостная сень
             Полна очарованья.

-- Ребёнок ты… Сбежим скорей
             От суеты придворной
И, скрывшись средь простых людей,
            Познаем мир просторный.

И если мирно заживём
              И ты смелее будешь,
Забудешь ты и отчий дом
                И про звезду забудешь.

                *** 

Летит Лучафэрул. Простёр
                Недвижимые крылья.
Путь бесконечный сквозь простор
                Проходит без усилья.

Над ним созвездий яркий свет,
                Под ним созвездья тоже,
А он как бесконечный след,
               На молнию похожий.

Летит в пространстве мировом
               И новых звёзд рожденье
Он видит в хаосе пустом,
               Как в первый день творенья.

Вот, вспыхнув, новая звезда
              Сияет, торжествуя…
Чтоб всё утратить навсегда,
               Лишь он летит, тоскуя.


Ведь там, куда стремится он,
(без промежутка)
            Нет меры, нет границы,
И одолеть извечный сон
            Напрасно время тщится.

Нет ничего, лишь глубина,
          Подобная забвенью,
Да только страсть его одна,
           Несущая смятенье.

-- Прошу тебя, Родитель мой,
           От вечности избавить,
И станет вечно род людской
            Тебя за это славить.

Ты всё – начало и конец, --
          И жизнь, и смерть даруя,
И потому молю, Отец,
            Мне дать судьбу иную.

Бессмертья нимб возьми назад,
             Глаза лиши сиянья,
Всё, всё отдать я буду рад
           За краткий миг свиданья.

Из хаоса родился я –
            По хаосу я стражду…
Родился из небытия –
            Небытия я жажду.

-- Ты сын воды и сын огня,
            Ровесник мирозданья,
Чудес не требуй от меня
            Без смысла и названья.

Ты человеком хочешь стать,
          Во всём с людьми сравниться?
Но им дано лишь умирать,
          Чтоб вновь людьми родиться.

Сменяется за родом род,
          Чтоб кануть в неизвестность,
И неизменной предстаёт
          Лишь идеалов тщетность.

Кому – счастливая звезда;
            Кто век судьбой сгибаем,
Лишь мы – повсюду и всегда,
             И смерти мы не знаем.

Для топчущих сегодня прах
              Минувшее основа:
Раз гаснет солнце в небесах,
              Зажжётся солнце снова.

Хоть вечным кажется восход,
              Но сзади смерть таится,
Ведь всё рождённое умрёт,
               А умерев, родится.

Но ты, Гиперион, пребудь
              Всё так же неизменный…
Коль хочешь ты, мудрейшим будь
              Средь мудрецов вселенной.

Могу я голос дать такой,
              Что сладостное пенье
Долины, горы, лес густой –
              Всё приведёт в движенье.

Иль хочешь миру ты явить
               Правленье без коварства,
Могу весь мир перекроить –
               Создай любое царство.

Такое войско дать бы мог,
Чтоб ты прошёл, воюя,
Всю землю вдоль и поперёк…
                Дать смерти не могу я.

Кого же ради умереть?
              К чему все жертвы эти?
Не лучше ль сверху посмотреть,
             Что ждёт тебя на свете.

                ***

На том же месте, где всегда
               Судьба светить судила,
Восходит яркая звезда,
                Вечернее светило.

Заря погасла. Тишина.
              И вот во тьме холодной
Восходит медленно луна,
              Дрожа на глади водной.

Бесстрастный блеск её лучей
              Парк заливает старый,
Струясь вдоль липовых аллей
               И над влюблённой парой.

-- Склони мне голову на грудь,
            С тобою, ангел, рядом
Так сладко было бы заснуть
             Под этим ясным взглядом.

Холодный блеск твоих очей
              Мне дарит мир сердечный,
В глухую ночь моих страстей
               Покой вливая вечный.

Прижмись ко мне и вновь, и вновь
                Утешь мои страданья,
О первая моя любовь,
                Последнее желанье.

Глядит с небес Гиперион,
               Глядит и негодует:
Едва её обнимет он,
               Она его целует.

Цветы струят свой аромат,
                На головы влюблённых
Бесшумно лепестки летят
                Дождём с ветвей зелёных.

Вдруг видит в небесах она –
                Лучафэрул сияет.
Любовью сладостной полна,
                Она опять взывает:

-- По тонкому лучу скользни
               Из непомерной дали,
Чтоб помыслы мои и дни
             Тобою засияли!

Он снова в небе задрожал,
             Как и в былую пору,
Опять тоски безумный шквал
               Потряс леса и горы.

Но не сорвался с высоты,
               Чтоб пасть на дно морское…
-- Не всё ль равно, с кем будешь ты,
                С другим или со мною?

Забавою судьбы слепой
              Вам быть в кругу бесплодном,
А мне – всегда самим собой,
              Бессмертным и холодным.

                (пер. Ю. Кожевникова.)   

                В том же, 1883-м году, когда написан «Лучафэрул», Эминеску пишет и много любовной лирики; я думаю, можно смело отнести многие из Его любовных шедевров к Веронике Микле; напр., этот:

Тебя любил я молча, без признаний,
Не намекал на чувство в разговорах
Затем, что видел у тебя во взорах
Я бесконечность радужных мечтаний.

Но больше не таить слова, в которых
Зов нежных таинств, сила заклинаний,
Хочу гореть я в сладости пыланий
Твоей души, тонуть в её просторах.

Взгляни на рот мой, жаждой опалённый,
Вглядись в глаза, где дрожь тоски щемящей…
О белокурая! Скорбит влюблённый.

Ты мысль пьянишь  улыбкою  манящей,
Ты дышишь – вздох мой тает, просветлённый,
Склонись на грудь, чтоб жить мне стало слаще.

                (пер. Н. Вержейской.)

 _______________________________________

Когда воспоминанья вновь
Меня влекут в былое,
К тебе, к тебе, моя любовь,
Иду порой ночною.

И та же самая звезда
Над тем же самым домом
Манит меня, как и тогда,
Своим лучом знакомым.

Восходит кроткая луна
Над тёмными дубами,
Признаниям любви она
Внимала вместе с нами.

Обнявшись, мы клялись не раз
В любви взаимной, вечной,
Сирень, вся в белом, подле нас
Роняла свет свой млечный.

Угаснет ли моя любовь,
Уйдя в воспоминанья,
Когда ручьи кругом звенят,
Из светлых струн рыданья,

Когда луна среди дубов
Скользит в тиши укромной,
Когда глаза твои блестят
Так сладостно и томно?

                (пер. М. Зенкевича.)

                Пишет Эминеску и стихи другого рода: Он ведь не только лирик, но и борец в поэзии, и Его стихотворение «Моим критикам» -- борьба Великого Поэта за живое настоящее поэтическое Слово:

Много есть цветов, но редкий
Скромный плод свой в мир приносит…
Сколько их ещё в зачатье
Смерть безжалостная косит.

Рифмоплётствовать не трудно,
Коль ни мысли нет, ни чувства,
Нанизав слова пустые
Лишь по правилам искусства.

Но когда пылает сердце
И тоскою и страстями
И наполнен ум мятежный
Их немыми голосами, --

Как цветы в преддверье жизни,
Всё стучится в дверь мышленья,
Доступ в мир широкий ищет,
Просит слов для воплощенья.

Для твоей незримой жизни,
Для страстей с тоскою рядом
Где найти бесстрастных судей
С ледяным, спокойным взглядом?

Ах! Тогда как будто небо
На тебя упасть готово.
Чтобы выразить всю правду,
Где найти такое слово?

Критик, что же дать ты можешь,
Ты – бесплодный пустоцвет!
Рифмоплётствовать не трудно,
Коль ни чувств, ни мысли нет.

                (пер. Ю. Кожевникова.)

                Но – снова –любовная лирика Великого Поэта: стихотворение «Что такое любовь?»

Любовь – причина, чтоб острей
Казалась нам отрада,
Ведь сколько горьких слёз ни лей,
А ей всё больше надо.

Какой-то мимолётный знак,
Чуть зримо дрогнут веки –
И уж забыть её никак
Не можешь ты вовеки.

Но если ждёшь средь темноты,
У притолоки стоя,
Чтоб сбылись пылкие мечты
И повстречались двое,

Тогда земля и небосвод
Исчезнуть вновь готовы
И мир опять воссоздаёт
Одно её лишь слово.

Недели чудится вокруг
Шагов её звучанье,
Всё помнишь о пожатье рук,
Густых ресниц дрожанье.

Как солнце и луна, маня,
Сияющие очи
Преследуют средь бела дня
И напролёт все ночи.
Ведь суждено: не утолить
Всей жизнью жажды странной
И спутанным любовью быть,
Как водною лианой.

                (пер. Ю. Кожевникова.)

           И – опять – Веронике Микле (скорей всего):

И если тополь в поздний час
По стёклам хлещет с силой,
То лишь затем, чтоб в сотый раз
Напомнить мне о милой.

И если звёзды в вышине
Мерцают над рекою,
То лишь затем, чтоб в сердце мне
Хоть каплю влить покоя.

И для того луна всплыла
И прочь гроза несётся,
Чтоб память о тебе жила,
Покуда сердце бъётся.

                (пер. Э. Александровой.)

                Вероника Микле  осталась в истории литературы, конечно, прежде всего как Возлюбленная Великого Поэта, Его Муза. Но она и сама была одарённой поэтессой. Стихами Вероники Микле открываются румынские антологии женской лирики. Она считается первым представителем романтической школы Эминеску.
                Великий Поэт любил не только Веронику, но и её стихи. Напр., Он высоко отзывался о стихотворении Вероники Микле «Озеро с зеркальным ликом»:

«Озеро с зеркальным ликом, гладким и невозмутимым,
Много ты перевидало и осталось недвижимым.
Отрази хоть на мгновенье всё, что на душе моей, --
Ты взволнуешься и станешь самым бурным из морей!»

                А вот 8 строк Вероники Микле, явно обращённые к её Любимому – Эминеску:

«…О если бы могла я прильнуть к тебе опять
И отвести тихонько со лба рукою прядь,
Как лилия, белело б, воздушно и светло,
Мой идол и кумир мой, любимое чело.

Но ты, Лучафэр ясный, блистаешь издали’,
Всё реже озаряя мой путь в земной пыли,
И снова исчезаешь и гаснешь в тьме немой,
Мой идол и кумир мой, навек любимый мой !»

               А сейчас – стихотворение Михая Эминеску,  которое я считаю Шедевром из Шедевров. Переведённое на русский язык Великим русским советским Поэтом Николаем Стефановичем, оно заблистало на нашем родном языке: «Уходишь ты…»

Уходишь ты – и нет спасенья:
Года грядущие темны…
Мои глаза в твои движенья,
В твою улыбку влюблены.

О жар любви – горит зачем он
Таким мучительным огнём?
Твоя душа – коварный демон
С прекрасным мраморным челом.

Как ты бледна! Сверкают очи,
Меня навек околдовав.
Твой влажный взор чернее ночи,
Он и капризен и лукав.

Ловлю движенья, от которых
Исходит золото лучей…
Твоих ресниц неясный шорох
Над жизнью властвует моей.

Уходишь ты – не оттого ли
Вдруг порвалась живая нить?
И я себя жестокой боли
Не стану в жертву приносить.

И будет шаг бесповоротным…
Где губ томительная дрожь?
Ужель дыханьем мимолётным
С ума, как прежде, не сведёшь?

Я мог предать тебя злословью,
Я не владел уже собой, --
Так порождается любовью
Слепая ненависть порой.

Но всё ушло с твоим уходом.
Не обратится время вспять…
А день за днём и год за годом
Друг друга будут повторять.

И осень поздняя сгустила
Туман над царством пустоты.
Как листья мёртвые, уныло
Шуршат увядшие мечты.

Вся жизнь – безумье, бред и хаос.
Не получая, отдаём…
В бездонной вечности, казалось,
Мгновенье были мы вдвоём.

Волшебный миг – он скрылся где-то…
Я невозможного хочу,
Но возврати его – за это
Я вечной скорбью заплачу.

                (пер. Н. Стефановича.)

                Сейчас позвольте предложить вашему вниманию, мои друзья, -- моё стихотворение о любви Михая Эминеску и Вероники Микле (написано в 2010 г.):

…С литературным? –
                больше! –
                с блеском
Чувств, мыслей,
                Он,
                из редких, ---
                Тот----
Вновь пишет, пишет ---
                Эминеску ----
Вновь пишет, пишет, ----
                вновь
                Живёт.

Поставил в философском
                Цикле
Последнюю Он точку, и ---
                Опять о Веронике
                Микле ---
Ей --- к Ней --- точнее ----
                о Любви, ----

Любовь
         Двух Белых Птиц
                Прекрасна,
Но – жизнь – разлучница,
                И с Ним
Не будет милой –
                ясно, ясно
Ведь это, --
            не тоскуй напрасно,
Поэт! – Надеждою
                Томим.

Но ---
      возвышается –
                до крика ---
Куда-то в вечность ---
                в никуда ---
Вселенского
                «О Вероника! ----
                Когда же Ты
                придёшь
                сюда, ---
Ко мне…--

Нет, не придёт –
                поэты –
Пусть в унисон –
                порознь –
                звучат, ---
Лишь воды Времени ---
                не Леты
(Да потому что память это)
          Навечно
       Их – Соединят…

             «Мир – грёза нашей души. Нет ни времени, ни пространства отдельно от [души]: они существуют только в ней. Прошлое  и будущее заключены  в душе, как дубовый лес в жёлуде, и я вмещаю в себя бесконечность подобно малой росинке, вмещающей небо, полное звёзд.»

                Михай Эминеску. Из новеллы «Бедный Дионис».

                Но, увы, в 33 года (в этом плодотворном для Поэта 1883 г.) начался закат Великого Поэта…
                Летом 1883-го в Бухаресте стояла небывалая тропическая жара. И Эминеску заболевает психическим расстройством (это произошло вследствие нужды, лишений и изнурительного труда). Ему остаётся  жить 6 лет, и эти годы Он мучается и страдает, предчувствуя свой… если  пока ещё  и не скорый уход, то –закат; Он  пишет в 1883 г.:   

Как облака проходят вереницей,
Прошли года – не жди их возвращенья,
Теперь, как встарь, уж не пленяет пенье,
Загадки, сказки, дойны, небылицы,

Что в детстве заставляли мир светиться,
Едва понятные, но полные значенья, --
Я плотно окружён твоею тенью,
О, тайны час  у ночи на границе.

Исторгни звук из жизни пережитой,
Заставь, душа, коснуться лиры снова
Трепещущей рукою, как когда-то.

С зарёю юности навеки всё забыто,
Не слышно больше голосов былого,
Тьма позади… И я иду к закату.

                (пер. Ю. Кожевникова.)

                Поэт нуждался в серьёзном лечении, но Он был беден, а ждать помощи от официальных кругов Румынии не приходилось. Приступы болезни сменяются периодами просветления. Но постоянной работы в газете Поэт лишился, и, при всей присущей Ему скромности и стеснительности, не говоря уже о естественной для Него гордости,  Эминеску порой был вынужден открыто обращаться за помощью. Он живёт засчёт
благотворительности, буквально на подаяния, Он – один из Величайших лириков Европы!
                Но в том же, 1883 г., Он пишет и такие стихи, непохожие на недавно мною данные в этой моей композиции – «Как облака проходят вереницей…»: вот она – нежнейшая колыбельная ----

Замирают в гнёздах птицы –
Сну противиться нет мочи,
Все спешат в ветвях укрыться, --
                Доброй ночи!

Лес уснул, и лишь порою
Только ключ вздохнёт украдкой;
Тихо спят в саду левкои, --
                Спите сладко.

Белый лебедь уплывает,
Чтоб уснуть, в камыш прибрежный;
Над тобою пусть витает
               Ангел нежный.

Над ночной волшебной сказкой
Всходит лик луны извечной,
Всё гармония и ласка, --
              Спи беспечно!

                (пер. Ю. Кожевникова.) 

                Но – снова – о бедности Великого Поэта: осталось много документов, которые свидетельствуют о том тяжёлом  положении, в котором пребывал Эминеску в этот трагический период своей жизни, предсмертный период. Сколько отчаяния и боли в письме М. Г. Морцуну: «…Прошу, -- писал Поэт, -- вспомнить обо мне, о том, что я лишён  почти всяких средств к существованию. Если вы в состоянии помочь мне, то сделайте это как можно скорее, ибо самая чёрная нужда угрожает мне…»
               У Эминеску было много недоброжелателей (у талантливых и гениальных людей они всегда есть, а Он ещё и борец). Некоторые «меценаты» даже пытались доказать (уже после смерти Поэта), будто Он жил в хороших условиях и никогда не испытывал материальных или моральных затруднений. Майореску – один из главных виновников жизненных невзгод Поэта, пытаясь оправдаться перед лицом общественности набрался наглости утверждать: «Эминеску всегда имел всё необходимое для того, чтобы жить в хороших материальных условиях, -- это Он писал уже после смерти Великого Поэта. –Заботы о существовании никогда его не волновали… Следовательно, легенда о том, что бедность якобы привела Эминеску к сумасшествию, должна иметь судьбу многих легенд, должна отступить перед лицом действительности…»
                Заявление Титу Майореску возмутило передовую общественность того времени. Ион  Лука Караджале, друг Поэта, писал в ответ на эту возмутительную статью Майореску: «Мне довольно тяжело опровергать некоторые литературные авторитеты, зная хорошо, как их это раздражает… Но я обязан высказаться наконец, что поэт, о котором идёт речь, материально жил плохо. Бедность его – это не легенда, а жестокая действительность, которая его очень угнетала. Ведь не жил этот человек несколько веков тому назад, чтобы с такой лёгкостью выдумывать небылицы о его печальной жизни! Жил он почти до вчерашнего дня, здесь, с нами, со мной, день за днём, целые годы… Кого же мы хотим обмануть?»
                О бедственном положении Поэта в период Его болезни писали и некоторые газеты. Вот, напр., что говорилось в одной из них: «Несчастный находится в самом отчаянном положении… и ниоткуда никакой помощи. Что за времена, что за общество, что за варварство!»
                А вот что писал о последнем периоде жизни Эминеску  (нельзя без волнения и даже душевного содрогания читать эти строки!) друг Эминеску поэт Александру Влахуце: «Поражает жестокость тех, которые утверждают, что Эминеску при жизни ни в чём не нуждался: поношенное пальто, надетое прямо на рубаху, и пара калош – на ногах – вот всё то, что составляло имущество Эминеску, когда он находился в сумасшедшем доме…»
                И такова была судьба у того, кто «завоевал, -- по словам Влахуце, -- самую чистую, благородную славу, которую может принести какой-либо человек своему народу.»
                Александру Влахуце посвятил Эминеску, другу и собрату по поэзии, стихотворение –

Я неразлучен с дивной книгой,
Хотя я помню каждый стих.
Брожу по строчкам, как по всходам,
Живым посевам дум твоих.

В мир красоты я погружаюсь,
Что, утренней звезды ясней,
Горит на тёмном небосводе
В ночи твоих печальных дней.

О, как понятны мне, как близки
Задумчивый и нежный взгляд
И на лице твоём усталом
Печаль страданий и утрат!

Не диво, что твой жребий грустен,
Что, боль таких страстей тая,
Ты к тем испытываешь зависть,
Кто сбросил бремя бытия;

Что мысли чёрные копятся,
Бушуют под твоим челом,
Ведь сумрачные тучи – сёстры
Вершин, покрытых вечным льдом!

О, если б гений твой, который
Сокровище певучих строк
Со дна расколотого сердца,
Как из морских глубин, извлёк, --

Не сжёг тебя, виски обуглив
Глухими всплесками огня,
В необозримом царстве мысли
Всё ярким светом осеня,

И если бы тебе достался
Простого смертного удел, --
Как ты легко б мятежный разум
Смирил и боль преодолел!

С каким бы чёрствым равнодушьем
Ты слушал безответный стон,
Взирал на бедствия, в которых
Мир задыхаться осуждён!

Но нет, ты выше этих мелких
Сердец, остуженных давно,
Боль, не замеченную миром,
Всю выстрадать тебе дано,

И выплакать все наши слёзы,
И в буре жизненных тревог
Стихи, как вспышки молний, высечь, --
В них сердца твоего кусок,

И взлётом дум зажечь светила…
О пламя!.. Свету дела нет,
Что ты само себя сжигаешь,
Во мраке порождая свет!

Но это всё, процитированное мною о печальной судьбе Поэта (и прозаические цитаты, и стихотворение Влахуце) – написано было уже после смерти Эминеску.

                Но вернёмся к последнему периоду жизни Великого Поэта. –
                В 1888 г. Эминеску пригласили стать во главе новой газеты «Источник Бландузии».  Она должна была выходить под девизом, взятым из стихотворения самого Эминеску «Моим критикам»:  «Чтобы выразить всю правду, где найти такое слово?»
Для первого номера газеты Поэт написал передовую статью и сам крутил колесо печатного станка, на котором этот номер печатался.
               В декабре 1888-го Великий Поэт  написал, по-видимому, последнее письмо Веронике Микле, пронизанное  безысходностью, по сути, Он прощается с Возлюбленной:
                «Дорогая Вероника!
                Забудь всё. Несчастье, которое свалилось на меня, достаточно наказало меня за то, что я тебя не слушал.
                Какую же беспорядочную жизнь я вёл; а твои советы были так искренни, так добры, так правильны – если бы я хоть некоторым из них следовал, я не оказался бы сегодня на ложе страданий.
                Вспоминая твою сердечную доброту, я терзаюсь угрызениями совести за своё прошлое.
                Для меня было бы праздником, огромной радостью, если бы ты приехала в Ботошаны проведать меня – я болен и с минуты на минуту жду конца, а для общества я мёртв давно.
                Обнимаю.
                Эминеску.»

                (Некоторые письма М. Эминеску В. Микле перевела А. Старостина, остальные – мне выяснить не удалось.)

                Писатель Иоан Славич в своих воспоминаниях об Эминеску пишет, что Он «всё время чувствовал себя человеком, ещё не достигшим совершенства, беспрерывно работал над своим духовным обогащением, и смерть настигла его в период
формирования».
               В связи с воспоминаниями Иоана Славича, который пишет об Эминеску, что тот постоянно работал над своим совершенствованием, я хочу привести стихотворение, где   
Эминеску опять, как когда-то,  обращается к индийской мифологии. За много лет до этого Он написал стихотворение «Молитва дака», теперь же пишет – «Камадева»:

Исцелить хотел я душу
Сладостной любви отравой.
И во сне призвал я Каму:
Кама – бог любви лукавый.

Прилетел прелестный мальчик
Вмиг на крыльях попугая,
И улыбка засветилась,
На устах его блуждая.

Он крылат, в его колчане
Вместо стрел – цветы сокрыты
С берегов священных Ганга:
Эти стрелы ядовиты.

Вот цветок мне в грудь вонзился,
Пущен мальчиком крылатым.
По ночам с тех пор рыдаю,
Сон не в сон на ложе смятом.

Наказал меня жестоко
Камадева своенравный,
Он – сын Неба голубого
И Иллюзии тщеславной.

                (пер. М. Талова.)

              И это стихотворение скорей всего – одно из последних творений Эминеску. Проживи Он дольше – кто знает, в мифологию и философию каких народов Он бы ещё погрузился и написал бы новые стихи: наверняка – это были бы новые шедевры… Но… 15 июня 1889-го года Великий молдаво-румынский Поэт скончался. Было Ему 39 лет.

Тоскую лишь  о том,
Чтоб в тихой могиле
На берегу морском
Меня схоронили.
И снился бы мне сон,
И лес недалёкий
С лазурью глубокой
В воде был отражён.
Не надо мне свечей,
Венков, славословья –
Из молодых ветвей
Сплели б изголовье.

Пусть слёз надо мной
Никто не роняет –
Осенней листвой
Лишь ночь прорыдает.
Пока журчит волна
Пастушьей свирелью,
Над тёмною елью
Скользила б луна.
И пусть издалека
Сквозь старые липы
Доносятся всхлипы
Ночного ветерка.

Забуду навсегда
Бездумность скитаний,
И наметут года
Сугроб воспоминаний.
Звезда лишь в вышине –
Друг верный покоя –
Сквозь тёмную хвою
Пусть улыбнётся мне,
От боли жестокой
Заплачет ветр морской,
А я сольюсь с землёй,
Совсем одинокий.

                (пер. Ю. Кожевникова.)

         Утром 16 июня, ещё не зная о смерти любимого, Вероника Микле пишет стихи, навеянные одной строкой Эминеску:

<< «Всё б отдал мертвец в могиле,
                чтоб восход узреть!» -- в печали
Ты сказал, и я с тобою, когда мы, к преддверью рая
Унесённые любовью, вместе небо созерцали.
Мы о вечности мечтали, лишь  мгновеньем обладая. >>

                Потерю любимого она перенести была  не в силах:
                «Я увидела его бездыханное тело и едва узнала его. Когда я коснулась его руки, холод смерти пронзил меня, и я потеряла сознание… Больная, прикованная к постели, ожидаю  и я свой последний час, ибо больше мне незачем жить», -- пишет Вероника В. Погору.
                Вероника Микле умерла 3 августа (меньше чем на 3 недели пережила своего возлюбленного). Исследователи полагают, что она покончила с собой. Так, родившись  в один год, они и умерли  в один год – один за другим (годы жизни у обоих – 1850 – 1889-й). История жизни и любви Двух Возлюбленных, двух поэтов завершилась…

                P. S. «Эминеску оставил много великолепных стихов, но неоценимая его заслуга принципиального свойства состоит в том, что он стремился внедрить и внедрил в нашу поэзию подлинную мысль – как содержание, и подлинное искусство – как форму, вместо того лёгкого чириканья, которое ей было свойственно прежде…
                Эминеску будет жить, хотя и умер безумным. Да и как ему было не сойти с ума? Страшно сказать! Если бы он не сошёл с ума, ему нечего было бы есть. Во все времена существовали поэты, которые из-за голода и нужды, а порой и из суетного тщеславия, ради жалкой корки хлеба или не менее жалкой славы, льстиво склонялись перед сильными мира сего. Но во все времена являлись и такие гордые, возвышенные, достойные  своего божественного предназначения натуры, которые никогда не протягивали просящей руки ради каких бы то ни было земных благ и почестей к тем, кто забывает, что не бедняки мыли ноги Христу, а Христос мыл ноги беднякам. Таким поэтом был Эминеску.
                Он будет жить, хотя и умер безумным; зато канут в вечность бесчисленные мудрецы, которые допустили, допускают и всегда будут допускать, чтобы сходили с ума такие, как Эминеску.»

               Богдан Петричейку Хашдеу, молдавский писатель.

               «Эминеску… принадлежит… всем, кто в эти драматические времена, переживаемые человечеством, знает, что поэзия всегда была  и никогда не перестанет быть чистейшим и высшим выражением любви, чутким инструментом, лучше всего отвечающим зову красоты и атмосфере мира.»

               Николас Гильен, кубинский поэт.

               << … За всю свою короткую жизнь Эминеску поднял искусство поэзии до высот, не превзойдённых доныне, обогатив ритмы, рифмы, художественную выразительность; он придал простым словам новые значения и удивительную гармонию, чувствам – неповторимую глубину, взглядам – безграничный горизонт.
                Этот нерукотворный памятник – «металла твёрже он и крепче пирамид» -- был заложен в преодолении моральных мучений, в эпоху равнодушия и непонимания обществом своего гения, в жестокой суете повседневности, в унизительном добывании хлеба и одежды, в условиях эксплуатации поэта неким литературным обществом и политическим клубом.
                … Поколения за поколением чередовались, как осенние листья, исчезая в посмертном забвении, и даже памяти не оставалось о том, что и они гостили на земле. Они были осуждены на труд без воздаяния. И это были напрасные жертвы, пока не явился Эминеску, чтобы показать, как глубока и горька была несправедливость. >>.

                Михаил Садовяну, молдавский писатель.

Звезда взошла, столь далеко
Средь синего простора,
Что луч её летит века,
Пока достигнет взора.

Быть может, свет её погас
Давно в дали безвестной,
А нам сияет лишь сейчас
Огонь звезды небесной.

Восходит на небо звезда
Прекрасным ликом света,
Но нам видна она, когда
Её давно уж нету.

Любовь – звезда; её уж нет,
В глубокой тьме погасла,
Но долго мёртвой страсти свет
В ночи нам светит ясно.

                (пер. А. Бродского.)

                Эминеску, Его Поэзия – как раз та самая Звезда, которая светит нам через времена и светить будет всегда – никогда не погаснет!

Приложение к основному тексту композиции  о Михае Эминеску.
О чём-то из того, что вы здесь прочитаете – я уже рассказывал в основном тексте, но очень уж мне не хочется кромсать такую хорошую статью, и я даю её целиком.


                Александра Романова.

История любви Михая Эминеску и Вероники Микле.

                …Вероника пережила Михая всего на три месяца. Рассказывают, отправилась она в монастырь Варатик, где бывали они с любимым каждое лето. Места там божественные, речушка – чистая как слеза, родные до последнего листика липы и клёны шелестят о недавних их прогулках рука в руке. Наклонилась над водным зеркалом, и вдруг из глуби акватории всплыло его лицо и посмотрело прямо ей в глаза. Она вернулась в монастырскую келью, достала заветный флакончик с зельем и выпила его. В народе в таких случаях говорят: забрал с собой.

              Флора и сигаретка.

          Не без дрожи священной берусь за перо, чтобы прикоснуться к тайне. Рассказать о непостижимом – о любви Михая Эминеску и Вероники Микле.
           Созданы ли они были друг для друга – вот предмет дискуссий эминосковедов уже более ста лет. Он явился в мир – не для кого избирательно, уж это точно, а для всех и для каждого любителя поэзии. Она же была сотворена для него, и никого более.
             …Закутанная в дорогую испанскую шаль, шла Вероника по морозной ясской улице. Красавица с ярким румянцем на щеках (от избытка весёлого темперамента), среднего роста, округлых форм, с гибким станом. Белокурые волосы, уложенные на хорошенькой головке небрежной башенкой, отливали на солнце золотом (Современники сравнивали её с «Флорой» Тициана). Голубоглазая блондинка – это был идеал Эминеску. Нежными пальчиками скручивала она тонкие сигаретки и курила, щуря ласковые свои очи в густых  гребешках ресниц.
                А как смеялась заливчато – словно сотня колокольчиков разом звенело. И что за чудные вирши писала! Сам Эминеску восторгался: «Книга её вечно нова для меня. Какие прекрасные стихи встречаются в книжице  этой. Читайте, читайте и увидите, как я прав.»
                Они были одногодки, Михай и Вероника. Родились 155 лет назад (статья написана в 2005 году – В. К.): он  в декабре, она -- в апреле. Ко времени их встречи  …, она уже была замужней дамой со стажем: супругой ректора Ясского университета (за которого вышла в 14 лет, будучи младше его на 30 лет) и матерью двух дочерей. К тому же слыла душой высшего общества Ясс и затем Бухареста, славилась литературным своим салоном и страстью к обсуждению прочитанных новинок.
                Ещё до поездки в Вену в одном из журналов встретились ей стихи Михая.  Ясно  увидела сердцем, «учувствовала» в авторе их – величие несказанное. А когда попался ей на глаза ещё и портрет его – всё, пропала! Полюбила – не то слово. Дышать без него стало больно. О чём и призналась в посвящении «К портрету». Именно она  позже сравнит возлюбленного с Лучафэром, угадав нечто важное в его творчестве.
                Итак, Вероника – в столице Австрии. Кто-то порекомендовал ей в гиды по городу студента – соотечественника.
                По словам учёного – эминесковеда, молдавского академика Константина Поповича, молодые, красивые и талантливые Михай и Вероника часами гуляли в те дни по городу – сказке, любуясь парками и улочками, обозревая достопримечательности, не пропуская музеев и театров. Но только спустя 6 лет он впервые её поцеловал. И записал в дневнике: «Сегодня у меня самый счастливый день в жизни. Я впервые взял на руки, поднял и поцеловал Веронику. Она подарила мне голубые цветы. Я сохраню их на всю жизнь.» Об этом в наше время только шёпотом, с благоговением можно говорить. А ещё через три года после этого «смелого» шага он сказал ей ты и назвал по имени (доселе обращался только «госпожа Микле»).

          Глотатель книг и кофе.

                Каким же предстал перед златокудрой Вероникой оживший из её мечты Михай?
                Седьмой ребёнок в многодетной семье (одиннадцать чад)
мелкопоместных дворян Эминовечей, выходцев из Буковины, к тому времени уже малость проучившийся в Черновицкой гимназии и бросивший её во 2 классе, он долго бродяжничал.
                Он был застенчив и всегда смотрел в землю.
                Часто голодал. Разгружал баржи, спал на земле, ходил в рванье.  Узнал всю сермяжную правду о простом народе. А затем начинаются чудеса: через несколько лет с ходу поступил в престижный  европейский университет, где потряс окружающих своими знаниями по философии, мировой литературе, социологии и экономике. Если в гимназии у него хромала латынь, то ныне он просто поражал знанием этого языка, наизусть цитируя десятки страниц из латыни, а также древнегреческого. Сам изучил высшую математику.
                Не было науки, куда бы ни влез он по уши: биология, астрономия, политология, психология и прочее, и прочее. И везде впоследствии проявлял себя как блестящий  спецалист.
               Память у него была не феноминальной  даже, а фотографической. Читал по диагонали: просмотрел страницу – и вся она до буковки отпечаталась в мозгу.
                Книги поглощал с жадностью неимоверной. Букинисты привыкли к прекрасному, бледному и аккуратному юноше, подолгу копавшемуся в книжных развалах и покупавшему стопки свежеизданных или старинных фолиантов.
              Грани между ночью и днём для него не существовало: сутками мог работать.  Жил порой на одном кофе, приготавливая его на спиртовке. А заканчивались бодрящие зёрна, питался воздухом. Кстати, за  жизнь не скопил на собственную квартиру, скитался по углам и всегда страшно голодал.

                Журналист номер один.

                Вот откуда последующая его блистательная публицистика, в которой до сих пор можно найти ответы  на самые современные или вечные вопросы.
                Ради куска хлеба трудился он журналистом, порой чуть не воя с тоски. Сменил много контор: был директором Ясской  библиотеки, уволили. Школьным ревизором – тоже . В скучном официальном «Ясском курьере» напечатал ряд фонтанирующих материалов.  Редактор велел черкнуть ему хвалебную статейку о мэре города, у которого было рыльце в пуху. Михай, естественно отказался, тогда его отсюда  и попросили. Работая в газете консерваторов «Время», акценты расставлял «не так»: не политические, а по степени порядочности героев публикаций. Огненные выдавал, жгучие статьи. Отправил ими в отставку два правительства. При этом сам никогда не выпячивался, скромнее его не было человека.
               
                Летит Лучафэр…

       Вершиной стихотворной стихии Эминеску узкие специалисты считают неоконченную его поэму « Momento more(«Панорама сует») объемом в 300 страниц, по 6 строф. Как и Демон Лермонтова, летящий над Кавказом, парит здесь герой над миром, из космоса обозревая планету. Затем детально осматривает копошение народов – и вновь взмывает в эмпиреи.
В «Лучафэре» же (всего 98 строф – четверостиший) космизм Эминеску проявляется более схематично. Но почему поэма так волнует, будоражит не одно поколение читателей?  Не потому ли, что реальные события из жизни Михаила и его музы (Вероника для поэта была тем же, чем были  Беатриче и Лаура для Данте и Петрарки) отпечатались на печальной, из звёздных вьюг и серебра  галактик сотканной поэме?
Казалось, в их отношениях были все предпосылки для хэппи – энда: и в адюльтере их никто обвинить не мог (Вероника стала вдовой), и чувство их крепло ото дня ко дню. Но опять пророчит Микле: << Милый мой Эминеску! Если бы целая жизнь в слезах могла осчастливить меня хотя бы ещё одной встречей с тобой на этом свете, я была бы достаточно вознаграждена. Вспомни, сколько раз я говорила: «Эминеску, ты кончишь тем, что возненавидишь меня!» Но ты был как зачарованный, когда отвечал: «Никогда! Я буду любить тебя из признательности за счастье, которое ты мне дала. И я, и я тебя люблю без каких-либо видов на будущее, без малейшей надежды… Люблю, как любят воспоминание об одном единственном сне…>>.

Земному счастью – нет!

Прогноз её, увы, сбылся.
Светлый их роман очень раздражал великосветских завистников. Влюблённых едва не травили. Некоторые румынские исследователи творчества поэта до сих пор льют ушаты грязи и напраслины на бедную Веронику. Наиболее же тонкие критики считают, что банальная  жизненная драма исковеркала титана (великан погиб от царапины). Некоторые считают, что Вероника только почитала его, а генератором любви, мощь которой испепелила их обоих, был именно Михаил.
У каждого гения на Земле – свой чёрный человек. Для Эминеску таковым стал  барин – богач, столп  бухарестской элиты, высокообразованный и рафинированный руководитель общества «Жунимя» (при котором издавался журнал, где печатался поэт) – Титу Майореску.
Когда Михай, сияющий и серьёзный, явился к нему с вестью о твёрдом своём намерении жениться, тот притворно окаменел. Затем, придя в себя, обрушил на жениха ряд контраргументов: как? плодить нищету? невеста-то бесприданница, если не считать довеска из двух её дочерей на выданье. Нагрузить себя вечной обузой, когда и сам-то концы с концами еле сводишь? Два несчастных бедняка в одном шалаше – это, простите, перебор. И потом, а как же поэзия?
-- Я брошу поэзию. Мы оба будем работать.
-- Эминеску, бросить поэзию, чтобы стать, как все, смертным червём?
И тогда Майореску из лучших, как ему казалось, побуждений прибег к сильнодействующему средству. Клевете то бишь. Сообщил, словно секрет раскрывая, что Вероника уже утешила более расторопного в амурных делах, дерзкого до цинизма (в отличие от робкого до наивности Эминеску) Караджале, известного драматурга, мастера комедии.
И колосс – сломался. Впал с той поры в жуткую депрессию. Трагический разрыв между двумя людьми, жить друг без друга не могущими – состоялся. Современные школьники при анализе поэмы («Лучафэрул» -- В. К.) чётко называют параллели: Лучафэр – Эминеску, царевна Кэтэлина – Вероника, паж Кэтэлин – Караджале, демиург – Майореску.

Страдания по полной программе.
Ну почему Наталья Гончарова не побежала за Пушкиным, не обхватила его колени, не вцепилась зубами и ногтями в шубу его, не остановила слезами – криками, истерикой, когда собирался он на Чёрную речку?
Ну почему Вероника Микле не бросилась защищать свою любовь, не закатила скандал, не устроила очную ставку всем – всем – всем, кто готовил им гибель, не убедила Михая верить ей, а не холёному, холодному «демиургу»?! 
У масштабных людей и страдания соответствующие. Эминеску испил их по полной программе. Шесть последующих лет его периодически упекали в жёлтый дом. Влюблённые помирились.  Она навещала его.
Ясно было как божий день, что не нужна ему была вовсе психлечебница. Головные боли мучили его с детства, а болячки телесные скорее исцелились бы где-нибудь в деревенском райском уголке, усадебке с… садом и прудом.
-- Она была верна ему до смерти, -- резюмировал в беседе со мной композитор Евгений Дога, автор красивейшего романса «Твои глаза» на стихи Эминеску, написавший оперу «Диалоги любви» о Михае и Веронике. – Он угас на заре,  в 4 утра, когда восходит утренняя звезда Лучафэр. На небе Лучафэр взошёл, на Земле – закатился.
Никого не было рядом в тот миг. Никто тёплой ладонью не закрыл ему глаза… Веронику к нему в последнее время просто-напросто не пускали.
В тот момент, когда он умирал, она, одинокая в своей светёлке, писала стихотворение, жуткое, и, как всегда, прозренческое: «… что бы дал покойник из гроба за одно восхождение луны?»

Михай Эминеску.

Я в глазах твоих утону, можно?
Ведь в глазах твоих утонуть – счастье.
Подойду и скажу: «Здравствуй,
Я люблю тебя». Это сложно…
Нет, не сложно, а трудно
Очень трудно любить, веришь?
Подойду я к обрыву  крутому
Стану падать, поймать успеешь?
Ну а если уеду – напишешь?
Я хочу быть с тобой долго
Очень долго…
Всю жизнь, понимаешь?
Я ответа боюсь, знаешь…
Ты ответь мне, но только молча,
Ты глазами ответь, любишь?
Если да, то тогда обещаю
Что ты самым счастливым будешь
Если нет, то тебя умоляю
Не кори своим взглядом,
Не тяни своим взглядом в омут
Пусть другую ты любишь, ладно…
А меня хоть немножко помнишь?
Я любить тебя буду, можно?
Даже если нельзя, буду!
И всегда я приду на помощь
Если будет тебе трудно!

 (пер. Р. Рождественского.).