из записок инопланетянина

Я серьёзный инопланетянин, и мой мыслительный узел имеет направление философическое. По профессии я квантовый механик с планеты третьего спектрального класса, но здесь, на Земле, где меня отбывать срок определили, я вынужден называть себя бухгалтером и притворяться им же. Изучаю финансовое право — эта дисциплина у них считается наукой — и пишу диссертацию под заглавием: а в прочем зачем вам эти детали. Все равно я Выбрал тему наугад, ткнув щупальцем в корешок первой же книги на полке: у нас на родине, замечу в скобках, книг уже миллион лет нет вовсе, а налогов — тем более, потому что и денежное обращение у нас заменено обменом информационными пакетами. Но согласитесь: раз уж сослан — на землю в 1888 год дак и придется читать то что там писали. Согласитесь также, что мне решительно нет никакого дела до самок, романсов, луны и прочих глупостей этой сырой, неудобной планеты о которых писал местный абориген Чехов.
Утро. Десять часов по местному счёту. Моя по легенде маман (так здесь называют особь, которая изрыгнула из своих недр меня или кого либо, — я всё ещё не привык к этой странной однородительской системе; у нас, напомню, полагается одна самка и трое самцов)

В обшей она наливает мне стакан жижи из смеси толченых зерен и воды в сто градусов черного ч цвета!. Я выпиваю эту горькую, подозрительного происхождения смесь меня таращит с нее и выхожу на балкончик чтоб ее как обычно срыгнуть, чтобы тотчас же приняться за чтение. Беру чистый лист бумаги, макаю перо вроде в то же что подавали — до сих пор не могу привыкнуть, что они пишут выдернутым из другого живого организма ороговевшим отростком , смоченным в органическом красителе,
— и вот вывожу заглавие: «Прошедшее и будущее». Немного подумав шевеля хоботом.
Но тут слышу в высшей степени подозрительные шаги. Гляжу с балкончика вниз и вижу самку человека с длинным лицом и с длинной талией — на первый взгляд женского пола данного биологического вида. Зовут её, кажется, Наденька, или Варенька, что, впрочем, решительно всё равно: как я уже объяснял, на моей родине существа именуются порядковым числом и длиной волны, а здесь — будто нарочно, что ни встреча, то новое звукосочетание. Самка что-то ищет, делает вид, что не замечает меня, и напевает (у них это называется «петь» — странный способ передачи информации путём модуляции воздушного столба) это очень дурацко и смешно:
Помнишь ли ты тот напев, неги полный...
Я прочитываю то, что написал, хочу продолжать, но тут самка делает вид, что заметила меня, и говорит печальным голосом:
— Здравствуйте, Николай Андреич! Представьте, какое у меня несчастье! Вчера гуляла и потеряла каромысло!
Я не сразу понимаю, что такое «каромысло», но, судя по контексту, это мелкая декоративная частица, раз она ее ищет в траве у балкона. У нас на планете подобные случаи немыслимы: так как все потерянное взлетает вверх. Перечитываю ещё раз начало очередной случайной книги, поправляю хвостик у буквы «б» (мелкая моторика моих щупалец всё ещё не доведена до совершенства — перо дрожит), и хочу продолжать, но самка не унимается.
— Николай Андреич, — говорит она, — будьте любезны, проводите меня домой. У Карелиных такая громадная собака, что я не решаюсь идти одна.
Делать нечего, кладу все причиндалы и схожу вниз. Камила, или Надежда, берёт меня под руку, и мы направляемся к её логову.
Когда на мою долю выпадает обязанность ходить под руку с инопланетянкой, то почему-то всегда я чувствую себя крючком, на который повесили большой скафандр; особенно — с моей неместной мускулатурой, которую здесь, в чужой гравитации, приходится постоянно напрягать. Алена же, или Женя, натура, между нами говоря, страстная (дед её, как мне сообщали, был армянин, то есть представитель одного из локальных гуманоидных подвидов), обладает способностью нависать на мой щупалец всею тяжестью своего тела и, как пиявка — а пиявка, замечу, есть кольчатый червь, сосущий гемолимфу, — прижиматься к боку. И так мы идём...
кстати хождение вовсе лурацкий процесс на земле это поднятие одной конечности наклон вперед и падение на нее и потом опора на нее поднятие вторй и так далее идтотска поверьте.

И вот таким образом Проходя мимо Карелиных, я вижу большую собаку, которая напоминает мне о …., об оставленной на столе книге и о том, что на родной планете за этот промежуток времени можно было бы закончить три опыта по квантовому туннелированию. Я с тоской вспоминаю о длительном сроке своем на земле и вздыхаю.
— О чём вы вздыхаете? — спрашивает Рейчил, или Варенька, и сама испускает вздох.
Тут я должен сделать оговорку. Алиса, или Инесса (теперь я припоминаю, что её зовут, кажется, Вивьен ), откуда-то вообразила, что я в неё влюблён, а потому считает долгом человеколюбия всегда глядеть на меня с состраданием и лечить словесно мою душевную рану которую сама придумала. Странное дело: на моей родине феномен, именуемый здесь «любовью», отсутствует вовсе, — особи, как я уже упоминал, обмениваются информационными пакетами и расходятся по своим делам, — но местные самки с удивительным постоянством проецируют его на каждого, кто дольше минуты задерживает на них зрительный орган.
— Послушайте, — говорит она, останавливаясь, — я знаю, отчего вы вздыхаете. — Вы любите, да! Но прошу вас именем нашей дружбы, верьте, та девушка, которую вы любите, глубоко уважает вас! За вашу любовь она не может платить вам тем же, но виновата ли она, что сердце её давно уже принадлежит другому?
Нос Машеньки краснеет и пухнет (любопытная реакция — видимо, прилив капиллярной крови к слизистым при эмоциональном возбуждении; на моей планете такое состояние было бы расценено как начало лихорадки, и пациента поместили бы в карантин), глаза наливаются водой да представьте люди выделяют немного воды и можно из них сделать ферму воды; она, по-видимому, ждёт от меня ответа, но, к счастью, я инопланетянин и мы уже пришли... На террасе сидит Машенькина maman, женщина добрая, но с предрассудками (впрочем, на этой планете предрассудки, кажется, заменяют большую часть когнитивного аппарата); взглянув на взволнованное лицо особи которая 19 оборотов земли вокруг солнца выплеснулась из её вагины (да так на земле появляются), она останавливает на мне долгий взгляд и вздыхает, и говорит: «Ах, молодёжь, даже скрыть не умеете!» ее даже не пугают мои щупальца и клешня с хоботом.
Кроме неё на террасе сидят несколько разноцветных самок (я употребляю слово «разноцветных» в прямом смысле: у них платья разных оттенков, а сами особи для моего зрения на первый взгляд неразличимы) и между ними мой сосед по планете тоже заключенный, он играет роль и как бы для всех отставной офицер, раненный в последнюю войну в левый висок и в правое бедро. На земле еше идут войны да они дики.

Этот несчастный, подобно мне, задался целью посвятить это лето литературному труду. Он пишет «Мемуары военного человека». Подобно мне, он каждое утро принимается за свою некчемную работу, но едва только успеет написать: «Я в...», как под балкончик является какая-нибудь Шарлотта, или Урсула, и раненый раб божий берётся под стражу. Замечу в скобках: у него под левой бровью мерцает едва заметная, знакомая мне с детства искра — отметина третьего спектрального класса. Он с моей планеты. Мы оба делаем вид, что не замечаем друг друга.
Все сидящие на террасе чистят для варенья какую-то пошлую ягоду. («Варенье» — местный способ консервации фруктов путём долгого кипячения с сахаром; с точки зрения биохимии — варварский, ибо при этом разрушается большинство витаминов, но местные полагают это улучшением.) Я раскланиваюсь свернув хоботок и хочу уходить, но разноцветные самки с визгом хватают мою шляпу и требуют, чтобы я остался. Я сажусь. Мне подают тарелку с ягодой и шпильку. Начинаю чистить шпилькой — то есть заострённой металлической проволочкой, предназначенной для удержания волос на женской голове, а теперь используемой для извлечения косточек. Функциональная перегруженность предмета поражает.
Разноцветные самочки говорят на тему только о самцах. Такой-то хорошенький, такой-то красив, но не симпатичен, третий некрасив, но симпатичен, четвёртый был бы недурен, если бы его нос не походил на напёрсток, и т. д. Я слушаю с возрастающим изумлением: на моей родине подобная классификация особей по визуальным характеристикам лицевой части считалась бы признаком тяжёлого психологического расстройства.
— А вы, m-r Nicolas, — обращается ко мне Варенькина maman, — некрасивы, но симпатичны... В вашем лице что-то есть... Впрочем, — вздыхает она, — в мужчине главное не красота, а ум...
Самки вздыхают и потупляют взоры... Они тоже согласны, что в самцах главное не красота, а ум. Я косо поглядываю на себя в зеркало, чтобы убедиться, насколько я симпатичен в местном смысле. Вижу лысую голову, наклеены брови, волосы на щеках, волосы под глазами — целая роща, из которой на манер каланчи выглядывает мой солидный хобот). Хорош, нечего сказать! Впрочем, у них все самцы обросли, как лишайником; видимо, локальная эволюция не дошла до стадии сбрасывания рудиментарного шерстяного покрова.
— Впрочем, Nicolas, вы возьмёте своими душевными качествами, — вздыхает Наденькина maman, как бы подкрепляя какую-то свою тайную мысль.
А Жоззель то есть наденька страдает за меня, но в то же время сознание, что против неё сидит влюблённый в неё человек, доставляет ей, по-видимому, величайшее наслаждение. Покончив с самцами, самки говорят о любви. Речь их течёт долго, вязко, пересыпана восклицаниями, и я, признаться, потерял нить через пять минут: словарный запас в этой области у них поразительно велик, а семантическая глубина — поразительно мала. После длинного разговора о любви одна из самок встаёт и уходит. Оставшиеся начинают перемывать косточки ушедшей. Все находят, что она тупа, несносна, безобразна, что она никогда не выйдет замуж. Я делаю ментальную заметку: феномен «что такое замуж» исследовать отдельно — возможно, это эвфемизм, а возможно, у местных самок действительно сдвинут один из мозговых элементов неокортексинного пояса.
Но вот, слава Старейшим — то есть, простите, слава Богу, как принято выражаться здесь, — идёт наконец горничная, посланная моею maman, и зовёт меня домой обедать. Теперь я могу оставить неприятное общество и идти продолжать свое чтение. Встаю и раскланиваюсь. Варенькина maman, сама Тина и разноцветные самочки окружают меня и заявляют, что я не имею никакого права уходить, так как дал им вчера честное слово обедать с ними, а после обеда идти в лес за растениями которые растут в земле. Местное «честное слово» — любопытный социальный механизм: устное обязательство, нарушение которого не карается физически, но приводит к потере неких репутационных единиц, коим придают непропорциональное значение. Чтоб соблюдаю традиции и сажусь... В душе моей кипит ненависть, я чувствую, что ещё минута и — я за себя не ручаюсь, произойдёт взрыв (у нас это называется «локальный распад сдерживающего поля» и, замечу, именно за такой распад я и отбываю здесь ссылку), но деликатность и боязнь нарушить хороший тон заставляют меня повиноваться дамам. И я повинуюсь.
Садимся обедать. Раненый офицер, у которого от раны в висок образовалось сведение челюстей, ест с таким видом, как будто бы он имеет во рту лишнюю деталь. Я подозреваю, впрочем, что дело не только в ране: под челюстью у него, как и у меня, скрыто то, что здесь демонстрировать непринято. Я катаю клешней шарики из хлеба, думаю как бы быстрее все это закончилось и, зная свой вспыльчивый характер, стараюсь молчать. Натальна маман глядит на меня с состраданием.
Обед это эпогей варварства
Окрошка скисший жидкий субстракт в нем плавают
Порезанные вореные растения
Нарубленные зародыши летающих животных и мясо они режут другие виды чтоб потом их принимать внутрь и их пищеварительная система приучилась всасывать в себя белки и так они строят свои тела отбирая белки у других видов.
Далее
язык с горошком (орган речи крупного рогатого животного, отваренный и поданный целиком — я едва удерживаюсь от того, чтобы не уронить щупальце), жареная курица и компот.
Ну тут все просто это целая особь подвергнутая термической обработке 200 градусов. Компот н2о и в ней плавают плоды растений.

Аппетита нет, но я из деликатности это все вкладываю в себя. После обеда, когда я один стою на террасе и курю (курение — ещё одна местная загадка: вдыхание продуктов горения листвы кустарника с целью введения в нервную систему алкалоида; у нас подобное применяется только как средство казни но тут мне это можно тут нет законов), ко мне подходит Машенькина maman, сжимает мои руки и говорит, задыхаясь:
— Но вы не отчаивайтесь, Nicolas... Это такое сердце... такое сердце!
Идём в лес по грибы... растущие в верхнем слое почвы споры.
Айгуль виснет на моей руке и присасывается к боку. Страдаю невыносимо, но терплю.
Входим в огромный массив высоких хвойных растений и аппаратчиков.
— Послушайте, m-r Nicolas, — вздыхает Элис, — отчего вы так грустны? Отчего вы молчите?
Странная особь: о чём же я могу говорить с ней? Что у нас общего? Разве что принадлежность к классу кислорододышащих углеродных форм жизни, — но и то с оговорками: у меня, к примеру, резервный дыхательный контур на метане.
— Ну, скажите что-нибудь... — просит она.
Я начинаю придумывать что-нибудь популярное, доступное её пониманию. Подумав, вспоминаю газету говорю:
— Лесоистребление приносит громадный вред России...
(Замечу: ввиду полного отсутствия у меня эмоциональной подготовки к подобному разговору, я выбрал тему, максимально далёкую от репродуктивной биологии и максимально близкую к экологической статистике. На моей родине это считалось бы весьма удачным ходом.)
— Nicolas! — вздыхает Кира, и нос её краснеет. — Nicolas, я вижу, вы избегаете откровенного разговора... Вы как будто желаете казнить своим молчанием... Вам не отвечают на ваше чувство, и вы хотите страдать молча, в одиночку... это ужасно, Nicolas! — восклицает она, порывисто хватая меня за хобот, и я вижу, как её нос начинает пухнуть. — Что бы вы сказали, если бы та девушка, которую вы любите, предложила вам вечную дружбу? Она машинально прижимает мой хобот к своему животу и я начинаю чувствовать разные нотки озона метана и серы.
Я бормочу что-то несвязное, потому что решительно не знаю, что сказать ей... Помилуйте: во-первых, никакой земной самки я не люблю (и не могу любить по причинам, изложенным выше — отсутствия у моего вида соответствующего инстинкта); во-вторых, для чего бы мне могла понадобиться вечная дружба, когда моя экспедиция ограничена сроком ссылки и после истечения оного я возвращаюсь в родной континуум? В-третьих, я очень вспыльчив. Эльвира, или Варенька, закрывает лицо руками и говорит вполголоса, как бы про себя:
— Он медлит... Очевидно, он хочет жертвы с моей стороны. Не могу же я любить его, если я всё ещё люблю другого! Впрочем... я подумаю... Хорошо, я подумаю... Я соберу все силы моей души и, быть может, ценою своего счастья спасу этого человека от страданий!
Ничего не понимаю. Какая-то кабалистика. Квантовые уравнения по сравнению с этим — ясны как хрусталь. Идём дальше и собираем ростительный белок растущий из мха. (то есть плодовые тела почвенных грибов, выросшие, как мне было доподлинно известно из наблюдений, на перегное и экскрементах лесных существ). На лице у Дианы выражение душевной борьбы. Слышен лай мелких животных: это мне напоминает о моей родине, и я громко вздыхаю. Сквозь стволы деревьев я вижу раненого офицера — моего тайного соотечественника. Бедняга мучительно хромает направо и налево: справа у него раненое бедро, слева висит одна из разноцветных самок. Лицо выражает покорность судьбе. Я ловлю его взгляд и едва заметно, одними внутренними мышцами, посылаю ему знак сочувствия на языке нашей родины. Он отвечает тем же.
Из леса идём обратно на дачу пить чай, затем играем в крокет (я долго не могу понять правил этой игры: берут деревянный молоток, ударяют по деревянному шару, гонят его через проволочные ворота — и всё это на полном серьёзе, с обсуждением тактики и со счётом очков; по функции это напоминает наши юношеские тренировки пространственного мышления, но лишено математической строгости) и слушаем, как одна из разноцветных самочек издает звуки: «Нет, не любишь ты! Нет! Нет!..» При слове «нет» она кривит рот до самого уха. Растяжимость человеческой лицевой мускулатуры меня всегда поражала.
— Charmant! — стонут остальные самки. — Charmant!
Наступает вечер. Из-за кустов выползает отвратительная луна — естественный спутник этой планеты, к которому у меня особые счёты, ибо его гравитационное воздействие постоянно перекашивает мои вестибулярные датчики. В воздухе тишина и неприятно пахнет свежим сеном (запах покошенных и подсушенных трав — местные находят его приятным; мой обонятельный узел категорически не согласен это обычный озон). Беру шляпу и хочу уходить.
— Мне нужно вам сообщить кое-что, — значительно шепчет мне Яночка. — Не уходите.
Предчувствую что-то недоброе — а у моего вида предчувствия основаны на статистической обработке предыдущих событий и редко ошибаются, — но из деликатности остаюсь. Ненси берёт меня под руку и ведёт куда-то по аллее. Теперь уж вся фигура её выражает борьбу. Она бледна, тяжело дышит и, кажется, намерена оторвать у меня правую руку. Что с ней? У нас на родине при таких физиологических показателях особь немедленно помещают в диагностическую камеру.
— Послушайте... — бормочет она. — Нет, не могу... Нет...
Она хочет что-то сказать, но колеблется. Но вот по лицу её я вижу, что она решилась. Сверкнув глазами, с опухшим носом, она хватает меня за хобот зажимает его между своих ног чем наклоняет меня на уровень её груди и говорит быстро:
— Nicolas, я ваша! Любить вас не могу, но обещаю вам верность!
Затем она берет сзади мой хобот потянутый между ног и дергает его вверх к плечам из за чего я утыкиваваюсь в её пах лицом я сильно потею  (и, под сюртуком, у меня расположеный второй дыхательный клапан, — хорошо, что он в этот момент был открыт), и вдруг она отскакивает.
— Кто-то идёт... — шепчет она. — Прощай... Завтра в 11 часов буду в беседке... Прощай!
И она исчезает. Ничего не понимая, чувствуя мучительное сердцебиение в обоих сердцах (у моего вида их два, работающих в противофазе, — и когда оба одновременно сбиваются, это крайне неприятно), я иду к себе домой. Меня ждёт «Прошедшее и будущее этого курьезного случая», но работать я уже не могу. Я взбешён. Можно даже сказать, я ужасен. Чёрт возьми, я не позволю обращаться со мной, как с игрушкой! Я вспыльчив, и шутить со мной опасно! У нас на родине за подобные провокации полагается дисциплинарное взыскание, а в особо тяжёлых случаях — именно то, за что я сюда и попал. Когда входит ко мне горничная звать меня к ужину, я кричу ей по их обычаю: «Подите вон!» Такая вспыльчивость обещает мало хорошего. В частности — продление срока ссылки.
 
II
На другой день утром. Погода дачная, то есть температура ниже нуля, резкий, холодный ветер, дождь, грязь и запах нафталина, потому что моя maman повынимала из сундука свои салопы. Чертовское утро. (К слову: термин «дачная погода» хорошо иллюстрирует склонность местных к определению явлений через их нежелательные эффекты; у нас было бы сказано просто: «падение температуры на 18 делений».) Это как раз 7-е августа 1887 года, когда было затмение солнца. Надо вам заметить, что во время затмения каждый из нас может принести громадную пользу, не будучи астрономом. Так, каждый из нас может: 1) определить диаметр солнца и луны, 2) нарисовать корону солнца, 3) измерить температуру, 4) наблюдать в момент затмения животных и растения, 5) записать собственные впечатления и т. д.
Всё это для меня, признаться, давно измерено и занесено в каталог нашей межзвёздной обсерватории; диаметр местного светила мне известен с точностью до шестого знака после запятой. Но делать вид надобно. Это так важно, что я пока оставил в стороне «инцидент» и решил наблюдать затмение. Все мы встали очень рано. Весь предстоящий труд я поделил так: я определю диаметр солнца и луны, раненый офицер нарисует корону, всё же остальное возьмут на себя Марианна и разноцветные самки. Вот все мы собрались и ждём.
— Отчего бывает затмение? — спрашивает Валерия.
Я отвечаю:
— Солнечные затмения происходят в том случае, когда луна, обращаясь в плоскости эклиптики, помещается на линии, соединяющей центры солнца и земли.
— А что значит эклиптика?
Я объясняю. Объясняю терпеливо, упрощая до уровня, на котором у меня на родине понимают детёныши до первого линочного периода. Сара, внимательно выслушав, спрашивает:
— Можно ли сквозь копчёное стекло увидеть линию, соединяющую центры солнца и земли?
Я отвечаю ей, что эта линия проводится умственно.
— Если она умственная, — недоумевает Варенька, — то как же на ней может поместиться луна?
Не отвечаю. Я чувствую, как от этого наивного вопроса начинает увеличиваться моя печень (у моего вида печень — важный индикатор раздражения; в спокойном состоянии она не больше грецкого ореха, а при стрессе достигает размера кулака; к счастью, сюртук пока скрывает происходящее).
— Всё это вздор, — говорит варварина maman. — Нельзя знать того, что будет, и к тому же вы ни разу не были на небе, почему же вы знаете, что будет с луной и солнцем? Всё это фантазии.
Я хочу сказать, что я лично был на небе (и не на одном), пересёк семь парсеков и видел с ближайшей орбиты этот самый их желтоватый шар, — но прикусываю хоботом край губы и молчу. Ссылка и так длинна.
Но вот чёрное пятно надвигается на солнце. Всеобщее смятение. крупные животные, задрав хвосты и ревя, в страхе носились по полю. Мелкие волосатые выли. Клопы, насекомые вообразив, что настала ночь, вылезли из щелей и начали кусать тех, кто лежал. Дьякон, который в это время вёз к себе из огорода огурцы, ужаснувшись, выскочил из телеги и спрятался под мост, а его лошадь въехала с телегой в чужой двор, где огурцы были съедены диаотными похожими на людей только ходящими на четырех конечностях. Какой то людской вождь, ночевавший не дома, а у одной дачницы, выскочил в одном нижнем белье и, вбежав в толпу, закричал диким голосом:
— нашествие!
Многие дачницы, даже молодые и красивые, разбуженные шумом, выскочили на улицу, не надев башмаков. Произошло ещё много такого, чего я не решусь рассказать. Замечу только, что реакция местной биосферы на кратковременное уменьшение светового потока поразила меня своей избыточностью: у нас на родине подобное явление вызывает разве что лёгкое оживление в диспетчерской.
— Ах, как страшно! — визжат разноцветные самочки. — Ах! Это ужасно!
— Mesdames, наблюдайте! — кричу я им. — Время дорого!
А сам я тороплюсь, измеряю диаметр... Вспоминаю о короне и ищу глазами раненого офицера. Он стоит и ничего не делает.
— Что же вы? — кричу я. — А корона?
Он пожимает плечами и беспомощно указывает мне глазами на свои руки. У бедняги на обе руки нависли разноцветные самки, жмутся к нему от страха и мешают работать. Судя по выражению его лица, он в эту минуту многое бы отдал за одно только дополнительное щупальце — которое, по слабой памяти, у него когда-то было. Беру карандаш и записываю время с секундами. Это важно. Записываю географическое положение наблюдательного пункта. Это тоже важно. Хочу определить диаметр, но в это время Камила берёт меня за хобот и говорит:
— Не забудьте же, сегодня в одиннадцать часов!
Я отнимаю свой хобот и, дорожа каждой секундой, хочу продолжать наблюдения, но Настя судорожно берёт меня под щупальцу и прижимается к моему боку. Карандаш, стёкла, чертежи — всё это валится на траву. Чёрт знает что! Пора же, наконец, понять этой самке, что я вспыльчив, что я, намдругой планете преступник, становлюсь бешеным и тогда не могу за себя ручаться! Что сдерживающее поле у моего вида имеет предел прочности, — и что, когда оно распадается, последствия описывает отдельный том учебника по астробиологии, том, страницы которого моим согражданам читать не рекомендуется!
Хочу я продолжать, но затмение уже кончилось!
— Взгляните на меня! — шепчет она нежно.
О, это уже верх издевательства! Согласитесь, что такая игра человеческим — и нечеловеческим — терпением может кончиться только худом. Не обвиняйте же меня, если случится что-нибудь ужасное! Я никому не позволю шутить, издеваться надо мною и, чёрт подери, когда я взбешён, никому не советую близко подходить ко мне, чёрт возьми совсем! Я готов на всё!
Одна из самок, вероятно, заметив по моему лицу, что я взбешён (впрочем, как они читают мою мимику, я понять не могу: у меня половина лицевых мышц работает не в ту сторону, что у них), говорит, очевидно, с той целью, чтобы успокоить меня:
Далее шел диалог что если у мужчины хобот то что!
А ответы что у всех мужчин хобота завершили это начинание.


— А я, Николай Андреевич, исполнила ваше поручение. Я наблюдала млекопитающих. Я видела, как перед затмением серая собака погналась за другой и потом запрыгнула на нее они слиплись и долго виляли хвостом.
Так из затмения ничего не вышло. Иду домой. Благодаря дождю не выхожу на балкончик работать. Н2о выпадает в осадках у них.
Раненый офицер рискнул выйти на свой балкон и даже написал: «Я я в...», и теперь я вижу в окно, как одна из разноцветных самочек тащит его к себе на дачу. Бедняга. Нас обоих, кажется, местная гравитация чувств затягивает глубже, чем предполагал совет Старейших.
Работать я не могу, потому что всё ещё взбешён и чувствую сердцебиение — в обоих сердцах, замечу. В беседку я не иду. Это невежливо, но, согласитесь, не могу же я идти по дождю! В 12 часов получаю письмо от Ульяны; в письме упрёки, просьба прийти в беседку и обращение на «ты»... В час получаю другое письмо, в два — третье... Надо идти. Но прежде чем идти, я должен подумать, о чём буду говорить с ней. Поступлю, как порядочный человек. Во-первых, я скажу ей, что она напрасно воображает, что я её люблю. Впрочем, таких вещей не говорят самкам на земле. Сказать самке: «я вас не люблю» — так же неделикатно, как сказать писателю: «вы плохо пишете». Лучше всего я выскажу Ванессе свой взгляд на брак. Тем более что в моих бумагах, собранных в ходе изучения местной цивилизации, этому институту посвящена отдельная папка. Надеваю тёплое пальто, беру зонтик и иду к беседке. Зная свой вспыльчивый характер, боюсь, как бы не сказать чего-нибудь лишнего — например, не назвать её порядковым номером, — и постараюсь сдерживать себя.
В беседке меня ждут. Наденька бледна и заплакана. Увидев меня, она радостно вскрикивает, бросается ко мне на шею и говорит:
— Наконец-то! Ты играешь моим терпением. Послушай, я не спала всю ночь... Я всё думала. Мне кажется, что когда я узнаю тебя поближе, то... полюблю тебя...
Я подавил в себе вскрик ужаса: ибо если она узнает меня поближе, то увидит что я не человек, четыре щупальца (из коих два запасных), двойную систему кровообращения и вспомогательный дыхательный клапан на груди, — и тогда, подозреваю, её сердечко, и без того склонное к опуханию, не выдержит. Я сажусь и начинаю излагать свой взгляд на брак. Сначала, чтобы не заходить далеко, быть по возможности кратким, я делаю маленький исторический обзор. Говорю о браке разных индусов и египтян, затем перехожу к позднейшим временам; несколько мыслей из Шопенгауэра. (Шопенгауэра я прочёл в тюремной библиотеке нашего орбитального изолятора — у нас его, к слову, считают одним из немногих землян, додумавшихся до простейших истин.) Зухра слушает со вниманием, но вдруг, по странной непоследовательности идей, находит нужным прервать меня:
— Nicolas, поцелуй меня! — говорит она.
Я смущён и не знаю, что сказать ей. На моей родине поцелуй — это обмен парой молекул у основания антенн; ничего подобного здесь, очевидно, не подразумевается. Она повторяет своё требование. Делать нечего, я поднимаюсь и прикладываюсь кончиком хобота к её красному лицу, причём ощущаю то же самое, что чувствовал в детстве, когда меня заставили однажды понюхать на ритуале мою умершую бабушку). Не довольствуясь моим касанием хобота, Анжела вскакивает и порывисто обнимает меня. Я молю Старейших, чтобы она не нащупала под сюртуком лишнего. В это время в дверях беседки показывается maman... Она делает испуганное лицо, говорит кому-то «тссс!» и исчезает, как дартвейдер в шатле.
Смущённый и взбешённый, я возвращаюсь к себе на дачу. Дома я застаю Агнешкину maman, которая со слезами на глазах обнимает мою maman, а моя maman плачет и говорит:
— Я сама этого желала!
Затем — как вам это нравится? — Светланина maman подходит ко мне, обнимает меня и говорит:
— Бог вас благословит! Ты же смотри, люби её... Помни, что для тебя она приносит жертву...
И теперь меня женят. В то время как я пишу эти строки, над моей душой стоят шафера и торопят меня. Эти люди положительно не знают моего характера! Не говоря уже о том, что они не знают моего вида, моего числа конечностей и моего срока пребывания на этой планете. Ведь я вспыльчив и не могу за себя ручаться! Чёрт возьми, вы увидите, что будет дальше! Везти под венец вспыльчивого, взбешённого инопланетянина — это, по-моему, так же неумно, как просовывать руку в клетку к разъярённому чужому. Тем более что чужой, при всей своей свирепости, принадлежит к не местной фауне.
Итак, я по местным законам женат. Все меня поздравляют, и Таисия всё жмётся ко мне и говорит:
— Пойми же, что ты теперь мой, мой! Скажи же, что ты меня любишь! Скажи!
И при этом у неё пухнет нос. Я смотрю на этот пухнущий нос и думаю: каким образом я объясню совету Старейших, что, кроме ссылки за вспыльчивость, мне теперь инкриминируется ещё и межвидовой брачный союз, не согласованный с этическим комитетом?
Узнал от шаферов, что раненый офицер — тот самый, с искрой третьего спектрального класса под бровью, — ловким манером избежал Гименея. Он представил разноцветной самке медицинское свидетельство, что благодаря ране в висок он умственно ненормален, а потому по закону не имеет права жениться. Идея! Старая добрая уловка, которой, я теперь припоминаю, учат на курсах ссыльных: при необходимости — симулировать дефект, пройти местное освидетельствование, получить бумажку. Я тоже мог бы представить свидетельство. Если бы я заранее подал соответствующее прошение, местные власти, учитывая раздутую печень и периодические распады сдерживающего поля, охотно выдали бы мне бумажку.
Но почему хорошие идеи приходят так поздно? Почему?
У нас на родине, замечу, — потому что на родине советуются с квантовой базой данных предков, а здесь — разве что с шаферами. И в этом, быть может, и есть главная разница между нашими цивилизациями.