Великий Катманду

Здесь, в неистовой буре отчаяния души,
я как черепаха с потерянным панцирем,
шаркаю босыми ногами дорогу, печёную жаром,

нос мой кривит от ветра всё в сторону,
глаза, подобно мухам, витают в глазнице,
язык - перламутровый слизень -
боится воздушной гряды.

Вокруг меня расстилается бирюзовое небо,
бьющееся о зубчатый горный хребет.
Белые пушистые покрывала
мягко покрыли их плечи.

Горбатые горы танцуют,
острыми лбами вскрывая рассвет.
Их песочные юбки
неуклюже задираются вверх,
животы чрезмерно тверды, велики,
свисают до бурлящих рек.

Небо - прозрачное тело
с грубыми белыми шрамами.
К тебе прикасаться рад я всегда
и мягко поглаживать родинки-звёзды,
считать бесконечно,
сколько на тебе веснушечных планет.

Озеро вязкое -
твой пупок, твоя жизнь,
скрытая под снежными коленями острыми,
что стучатся о землю каждую ночь.

Ранят тебя злобные острорёбрые скалы,
от их танцев твоё тело
сочится жёлтыми ранами.

А капли твоих увечий,
багровея при виде меня,
мягко падают на тело,
растекаясь сладкими соками.

А я - старый согбенный великан-
лежу среди тебя
и твоих каменных сестёр,
обвивая вас своими
пухлыми холмистыми зелёными щеками.

Моя грудь красна, шероховата,
дышит мягко, не спеша,
покрыта чёрными крапинками, синяками.

Так давай я -
глубоко вдохну холмистой грудью,
чистый горный воздух
наполнит моё сердце,
и ты войдёшь в мой вязкий мир.
Мир Великого Катманду.


Смотри, смотри ты на меня,
на мой плоский яркий лоб,
что пульсирует домами.

Квадратный череп в бронзовом шлеме.
Острый шпиль, как рог единорога,
задрался к небу,
угрожающе глядя.

В его глазах томятся масляные лампады,
и вытекает смолистый жгучий дым костров.

В одной из глазниц
толстая сидит старуха
и курит драконистую трубку.
Табак смешался с запахом сандала.

Щёки свисают до земли.
Глаза тигриные, неистово светлы.
Уши жёлтые, литые,
трезубцами пронзенные

Как улитка в храмовой ракушке,
она укрылась в толще алтаря
под грудой чёрных древних статуэток.

Сидит и вяжет не спеша:
в руках рубиновый клубок
спицей длинной чешет бок

Сидит и вяжет багровые ковры,
что, как языки шершавые, колючие,
жадно облизывая ступени,
выползают наружу,
извиваясь на ветру.

В ушах гудит, шипит змеино,
и не даёт мне кануть в сон:
крик людской и смех собачий,
кашли духов, бормотание ветров.

В тёмных ушных тоннелях,
скрытых плотью города,
бликует рыночная площадь.

Хаос пьянствует
лиходейничает,
пьёт за всех живых
и закусывает мёртвым.

Угольные кошки играют на костях
гордых перламутровых сомов,
глаза - чернёные монеты,
усы свисают от паштета.

Маски демонов с коронами,
обвитыми цветами,
укутанные мягким кимоно,
гуляют медленно,
скрежеща деревянными зубами,
неподвижно улыбаясь,
прицениваясь к душам,
что так весело елозят на виду.

— Эта стоит 150, она была обжорливой кометой,
споткнулась и упала на лилипута Баламута.
— Эта стоит 50, работала кожаной газетой
или синим ритором Римского сосуда.
— Эта стоит 30, рыбак, якут, немного будда,
жил, однако, худо.

Чванливые торговцы
ехидно двигая губами,
словно змеиные глаза шальной Ехидны,
плюются смолой в блестящие тазы,
тазы в ответ свистят гневливо:

— Плюнь ты в свою душу закопчённую.
— А начищенную плоть металла ты не тронь.

кривятся мои вены-трубы, виносточные,
связал я ими все дома в округе
и на кадык свой жирный зацепил,
чтобы не покатились с моей шеи.
Теперь вы мои тибетские украшенья.

Лестницы, покрытые узором,
держат мои локти крючковатые,
вбитые в медные ступени фаллические львы,
клыками кусаются всегда
и бегают повсюду
от ногтя и до локтя,
от локтя и до ногтя.

В моих ноздрях,
полных кухонного духа,
сидит и варит женщина босая.

Варит белые кометы,
начинённые мясным ядром,
что в красно-розовом свечении
погружаются
в кровавые перечные ущелья.

Пузыри, как звёзды,
лопаются внутри.

И всполохи узорчатых жиров
покрывают бытие
блестящей плёнкой.

Вытянутый пшеничный змей
извивается вокруг
космического варева.

Зелёная нефритовая пыль
раззадорила пространство.

Глаза мои - два гонга.
От их звука
веки дребезжат.

Каждый день монахи
бьются лбами
о мои бронзовые очи.

Утром жёлтый прилетел, держась на воздухе степей.
Днём красный коварно крался из камней.
Ночью синий в мрачных покрывалах
полз и собирал пыль глухих земель.

На моих ухабистых ладонях,
скользя по линиям судьбы,
висят калеки и больные
с шершавой кожи из серебряной слюды.

Сидят и молятся, когда моя рука перевернётся,
и их дом в пещере снова светом наберётся.

А я верю им и только им безмерно —
Враги Зелёной Майи,
глумители Морфея и Икела,
забытые друзья Фантаса.

Они ведь трогают пагоды на моей груди степной,
они ведь знают бёдра моих гористых подруг,
они ведь видят, как солнце яркоокая торгуется с луной,
они ведь ищут мой таинственный телесный уголок.

Живот мой - городская площадь.
Вечный праздник в нём бурлит.
Жалит, сильно жжёт внутри,
и боль его мне не унять.

На пупке восседает
чёрный Байрова судья.

Его сапфировые глаза
пронзают молнией тела.

Вокруг неистово кричит народ,
словесной бурей рушит небосвод.

Обвитый черепами,
опоясанный костями,
с голубыми голубиными наростами,

с капалой, наполненной кровью,
он лакает моё вино -
тягучее и сладкое,
смакуя и облизывая губы,

вытирая рот об стены
вымощенного храма.

Ваджра золотая лежит в его
пухлой младенческой руке,
отсвечивает свет от стен жилых домов.

Сажевый капризный ребёнок,
его живот - богатый кожаный мешок -
накрывает чёрных жертвенных козлов.

Когтями щёлкает,
дубиной бьёт по голени своей,
создавая ритм с силой тысячи коней.

Бесформенные комические губы
прилипли к гомерическому носу,
из которого валит
яркий фиолетовый огонь.

Люди, в экстазе танцуют
и пируют вместе с ним.

Соломенные фигуры
сливаются потоками любви.

Дети прыгают
по глазастым крышам пагод.

Мужчины в шерстяных халатах
склоняют шляпы перед
окном моей груди,
где в четырёхкамерной квартире
сидит Сердечная Кумари.

Сколько мыслей бродится во мне,
тело чешется и жжётся,
я устал, я не могу, я не выношу.

Пора мне перевернуться -
уж слишком мой живот болит,
уж слишком быстро расцветает
злость пахучая во мне.

Засну и не проснусь,
сольюсь с тобой,
моё навязчивое небо.

Может быть, ты меня изменишь,
и не буду я
красным, монолитным,
таким же неистовым, игривым,
с пропащим телом
и пропахшим духом.

Но я буду здесь лежать всегда
в объятиях острых крыш
и древних разношёрстных стен,
держа ладонь на животе,
прикрывая своё дикое дитя.

Даже если спина моя смягчиться
и драгоценный череп пронзится
солнечным лучом о скалы,
даже если бессмертный журавль
прилетит клевать мою печёнку,
даже если я споткнусь
и в щель глубокую паду


Я буду зряч,
я буду телом,
я буду духом.
я буду вечен

Я - Великий Катманду.